Собрание

К утру шторм утих, но чайки не садились на воду - белели на прибрежных камнях, словно выпавший за ночь снег. Неожиданно на «Аджигол» приехал Меламед. Под деревом затормозил трофейный «опель-капитан», хлопнула дверка, из машины вышел в наброшенной на плечи шинели старший инспектор и помахал мне рукой:

- Боцман на судне?

Я кивнул.

Меламед, прихрамывая больше обычного, поднялся на борт. Я встретил его у сходни и доложил, что все в порядке.

- В порядке, говоришь? Это мы проверим.

Поскрипывая протезом, он обошел буксир, заглянул на камбуз, поговорил с Груней и стал спускаться в кубрик.

Боцман был в подшкиперской, наводил порядок. Колька после пашей швартовки, переодевшись в сухое, побежал на Пересыпь, «согревать душу».

Груня толкнула меня в бок и шепнула:

- Беги до боцмана, скажи, Миша здесь.

Когда я, запыхавшись, открыл дверь подшкиперской, Иван Максимович вытирал ветошью измазанные суриком руки.

- Знаю, знаю, - раздраженно сказал он. - Сейчас иду.

Я вернулся к сходне и замер, как часовой. Меламед, тяжело дыша, поднялся па палубу, сел на кнехт и выставил протез.

- А ну, матрос Кошка, подойди сюда.

У меня все похолодело. После штормовой ночи я не успел прибрать кубрик.

- Ты на вахте? Оно и видно. Койки не заправлены, стол не протерт, а у Рымаря под койкой бутылка валяется. Водочная, конечно. Да, распустил вас боцман.

- Миша, не ругай його, - заступилась за меня Груня. - Вин же на мори без году неделя.

- А ты не лезь. Где боцман?

Увидев Ивана Максимовича, Меламед, не поздоровавшись, холодно спросил:

- А ты знаешь, товарищ Кухаренко, как называется твое поведение? Не знаешь? Так я тебе скажу: саботаж!

- Та какой же саботаж, - загорячился боцман, выбрасывая за борт скомканную ветошь. - За кого ты меня считаешь, Миша? Может, еще прикажешь кингстоны на «Аджиголе» открыть? Так у нас в войну таких мыслей не было! Пока не добьюсь, чтоб ремонт начали, пока не увижу - дышит пароход, я с него не сойду. Вот мое слово!

- Так... - протянул Меламед и похлопал по карманам гимнастерки, ища папиросу. Груня протянула ему кисет, но он оттолкнул ее руку. - Так...

Вдруг он резко встал. Шинель упала на кнехт.

- Слушай, товарищ Кухаренко, заслуженный боцман Черноморского пароходства. Слушай, что я тебе скажу. Мы принимаем флот. Не один, не два, не три парохода, а целый флот! Стране нужны грузы, сотни, тысячи, миллионы тонн! И пароходству нужен ты. Со своим опытом, умением организовать дело и со своим партбилетом. Да, да! С партийным билетом. И неужели тебе, коммунисту, вступившему в партию в самый страшный для Родины час, я должен объяснять простые вещи?

Меламед поднял шинель, набросил на плечи.

- В общем, так. Документы отправляю в Москву. Поедешь за границу на приемку теплохода. А сюда я кого-нибудь подберу.

И Меламед пошел к сходне.

- Пообидай з нами, Миша! - крикнула Груня.

- Спасибо, некогда, - и Меламед сделал знак ожидавшему под деревом шоферу: - Заводи!

Когда машина отьехала, боцман растерянно посмотрел ей вслед:

- Вот дела. У меня «Аджигол» на руках, как дитя малое, а Миша -в Германию...

- Пишлы, Максимыч, я вже хлиб наризала, - подошла к боцману Груня.

- Отстань!

Стараясь отвлечь боцмана от невеселых дум, я осторожно спросил:

- Иван Максимович, а где Меламед ногу потерял?

Боцман посмотрел на меня отрешенно и вдруг улыбнулся:

- О, Миша человек геройский! Ты думаешь, за что его моряки любят? Идем в подшкиперскую, расскажу.

Усадив меня на перевернутое ведро, Иван Максимович сел на ящик и, придвинув к себе кандейку, в которой готовил для палубных работ фунт, повторил:

- Миша человек геройский! А голова - дай бог каждому. На фронте он командиром разведроты был, сам «языков» брал. Две благодарности от главнокомандующего имеет. А ногу он под Сталинградом потерял.

Боцман размешал фунт и посмотрел на меня:

- О Мишином подвиге я из газет узнал. Стояли мы тогда в Туапсе на ремонте. Продырявили нам в море машину. «Мессершмитт» на бреющем прошел. Пробил, гад, цилиндры. Пар свистит, машинисты как в горячем тумане работают, а мы баржу на буксире тянем, с углем. Корабли наши в море бункеровали. Повернул капитан в Туапсе. Кочегарам досталось, шуровали топки как черти! Но -дошли. Вывели нас на несколько дней из эксплуатации, вот тогда и почитал я газеты. Открываю «Красную звезду» и первым делом, как всегда, ищу статью Ильи Эренбурга. Вдруг смотрю: «Подвиг старшего лейтенанта Меламеда». Какой же это Меламед, думаю. Не Миша? Он! А дело было так...

Иван Максимович отодвинул кандейку, достал кисет и закурил. Затянувшись, он закашлялся и замахал руками:

- От Груня махорку покупает, антрацит! А самой хоть бы что. Да, так слушай, - вытерев ладонью набежавшие от едкого махорочного дыма слезы, боцман продолжал: - Прижали немцы наших к Волге. Окопались солдаты. За Волгой, как сказано было тогда, земли для нас нет... Бой ведут неравный, тяжелый бой. Немцы танками давят, а наши стоят. И танков тех перед нашими позициями как воронья черного набито. Призадумались немцы, затихли. Вот в момент этого затишья прибило как-то ночью недалеко от расположения роты Меламеда наш катер. Раненых на нем полно, а горючего - ни грамма. Мина на фарватере взорвалась, бак топливный пробило. Катер-то на плаву остался, а горючее ушло. Что делать? Матросы бак латают, но где горючее взять? Пришел командир катера к Меламеду, сидят в землянке, думают оба. Нельзя катеру у берега оставаться, тяжелораненые на нем. Да и немцы с рассветом обнаружат катер, обязательно потопят... «Ладно, - говорит Меламед, - забункеруем тебя. Есть мысля». Оставил он командира того в землянке, а сам собрал своих разведчиков, и поползли они к подбитым танкам. У кого котелок, у кого ведро, а у самого старшего лейтенанта канистра трофейная. Старшина роты керосин в ней для коптилок держал. А немцы не спят. Нет-нет да полоснут прожектором по чернеющим в степи танкам... Но - добрались разведчики до машин, слили бензин - и назад. Заправили бак - мало. Мотор на катере мощный, да и путь катеру не близкий. Снова поползли. Вот тут немцы и открыли огонь. Пулеметы глаза слепят, от воя мин в ушах закладывает, но ползут разведчики, выручать раненых надо! В этой второй ходке и ранило Мишу, еле назад его дотащили. Хорошо, на катере врач был, первую помощь оказал, а то и погибнуть мог... Бензин остальной разведчики уже без него добыли. А Мишу на том же катере эвакуировали в госпиталь. Долго валялся, отрезали ногу, но и на протезе он продолжал воевать. Работал в штабе полка, потом - дивизии. До самого Берлина дошел и на Рейхстаге расписался. Вот какой человек Миша!

В подшкиперскую заглянула Груня:

- Максимыч, борщ вже остыл!

- Идем, идем.

После обеда боцман побрился и старательно начистил сапоги. Я думал, он собирается в отдел кадров, но Иван Максимович сказал:

- Иду в механический цех, собрание там сегодня. В парткоме мне посоветовали с рабочими поговорить. Можешь пристраиваться. Потом в отдел кадров к Мише пойдем. Может, все-таки подождет меня посылать, пока я ремонт не налажу. Да и про Гончарука скажу. Сейчас, сам видел, не до Петра было. А с Петром разберутся, я уверен. Не такая наша власть, чтоб людей зря обижать.

На вахту заступил Колька. Взяв голик, он начал ожесточенно сметать с палубы опавшие листья. После той штормовой ночи их несло и несло с берега.

Когда вслед за боцманом я ступил на сходню, Колька загородил мне дорогу.

- Кто Груне за хлеб сказал?

- Ты что?

- Откуда ж она знает? «Сколько он тебе должен? - говорит. - Кольцо продам, только не дам парня голодом мучить».

- Ничего я ей не говорил!

- А за бушлат? Я еле открутился. Сказал Дракону, что у невесты забыл.

- Не говорил я никому ничего!

- Смотри!

И Колька сжал перед моим носом кулак. Сбежав на берег, я еле перевел дыхание. Коренастая фигура боцмана чернела впереди. «Милая Груня, - подумал я, - заметила, что я ем без хлеба... А бушлат - так Иван Максимович сам увидал!» Боцман подождал меня.

- Чего отстаешь?

Мы пошли рядом. Настроение у Ивана Максимовича было боевое.

- Не может быть, чтобы рабочие не поддержали меня!

- Иван Максимович, а вам дадут слово?

- Дадут. Видел в кино, как в революцию люди на митингах выступали? Поднял руку - говори!

- Так то в революцию...

Боцман остановился и строго посмотрел на меня.

- Запомни. Мы - всегда революция!

Механический цех находился недалеко от проходной. Это было мрачное закопченное здание с проломленной крышей. Высокие окна местами были забиты фанерой, дверь хлопала от сквозняков. Когда мы пришли, собрание уже началось. Люди стояли в проходах, сидели на подоконниках, на верстаках, а девушки-крановщицы устроились наверху, свесив ноги с площадки мостового крана.

Нам пришлось встать позади всех. Поднявшись на носках, я увидел на трибуне мужчину с одутловатым лицом. В руке у него поблескивало пенсне. Взмахивая им, он называл цифры плановых заданий, перечислял фамилии передовиков, говорил о скрытых резервах.

Стоявшая рядом с нами немолодая работница сердито сказала:

- Какие резервы? Третьи сутки домой не иду, у станка сплю. Вот и весь резерв...

Боцман толкнул меня в спину:

- Давай вперед.

С трудом, но мы пробрались поближе к выступавшему. За столом рядом с трибуной сидел президиум. Лица у всех были уставшие, заросшие щетиной. Посередине возвышалась тучная фигура директора завода.

Я видел несколько раз, как с целой свитой он поднимался по сбитому из досок трапу на «Крым». При этом директор обязательно кого-то ругал. Последний раз я видел, как он ругал того самого, который взмахивал на трибуне пенсне.

Сидевший рядом с директором председатель собрания нетерпеливо посмотрел на часы и напомнил выступающему:

- Регламент, регламент.

Тот кивнул и, собирая разложенные на трибуне листки, закончил призывом:

- Все силы на ремонт теплохода «Крым»!

Ему похлопали. Председатель встал:

- Товарищи, вы слушали главного технолога завода. Проблемы наши известны. Давайте теперь по-рабочему, по-деловому обсудим, как в сжатые сроки справиться со стоящей перед коллективом завода задачей. Кто просит слова?

И председатель обвел глазами собрание.

Вдруг на трибуне оказался боцман. Я даже не заметил, как он туда прошел. Иван Максимович откашлялся и поднял руку:

- Слова прошу я!

Председатель, вытянув шею, удивленно посмотрел на него.

- А кто вы, собственно, такой?

-Я...

И тут цех зашумел, люди вскакивали с мест:

- Наверно, есть что сказать человеку, раз просит слова!

- Пусть говорит!

- Давай, товарищ!

Иван Максимович приободрился, расстегнул ворот рубахи и все увидели заголубевшую на груди боцмана тельняшку. Позади я услышал:

- Моряк...

- Видать, фронтовик.

- Наболело у человека. Даром на собрание не придет...

А боцман, наклонившись вперед, словно стараясь устоять против сильного ветра, сказал:

- Дорогие товарищи!..

Сидевшая за столом президиума девушка-стенографистка, озорно оглянувшись на председателя, встала и поставила перед Иваном Максимовичем стакан с водой.

Боцман не выступал, он рассказывал. Рассказывал о большой судьбе маленького буксира, когда полуголодные торговые моряки, которым не полагался даже военный паек, не только вытаскивали из огня сражений подбитые фашистами транспорты, но и вывозили из осажденного Севастополя раненых, бункеровали в штормовом море эсминцы, высаживали на черноморских берегах десанты и успевали отбивать яростные атаки вражеских самолетов, расстреливая их из старенького, собранного самой командой пулемета.

Директор, недовольно хмуривший брови в начале выступления боцмана, стал посматривать на него с интересом. Успокоился и председатель, а рабочие, придвинувшись поближе к трибуне, подбадривали Ивана Максимовича горячо заинтересованными взглядами.

Боцман отпил немного воды и продолжал. Он называл фамилии погибших штурманов и механиков, матросов и кочегаров, рассказал о феодосийском десанте, когда на его глазах осколком снаряда стоявшему на мостике старпому снесло голову. Он рассказал о грамоте Президиума Верховного Совета СССР, подписанной Михаилом Ивановичем Калининым, и, конечно, поведал о жизни и смерти капитана «Аджигола». Причем все это он сумел изложить в такой короткий срок, что председатель, поглядывавший на часы, ни разу не перебил его.

Слушая Ивана Максимовича, я только сейчас понял, что из всего экипажа «Аджигола», сумевшего той страшной октябрьской ночью сорок первого года уйти из почти захваченного врагом города, в живых остались только он, Груня и Гончарук.

- Помогите нам с ремонтом, и мы снова встанем в строй. «Аджигол» еще поработает, товарищи!

Когда Иван Максимович, потный, взволнованный, сошел с трибуны, цех взорвался аплодисментами. Боцмана окружили, начали задавать вопросы. Когда не на шутку рассердившийся председатель призвал, наконец, всех к порядку, по цеху прошел шквал голосов:

- Посылай, товарищ директор!

- Даешь довесок к «Крыму»!

Уже на заводском дворе Иван Максимович сказал:

- Вот теперь - в кадры. Самый раз Мишу застать, он обычно допоздна сидит.

На Приморской улице в окнах домов отражался закат. Поднявшись по спуску Кангуна на Строгановский мост, мы увидели толпу. Люди стояли на балконах, мальчишки карабкались на деревья.

- Товарищи, не загораживайте мостовую! - кричали милиционеры и возмущенно свистели, надувая щеки.

- Что случилось? - спросил боцман у румяной старушки.

- Как? Вы не знаете? - затараторила она. - Двадцать третий номер должен пройти. Целый день жду. Я ведь девочкой еще на нем каталась.

- Идет! Идет!

И тут мы услышали давно забытый трамвайный звон. Украшенный разноцветными флажками и лампочками, на мост сворачивал трамвай. Это был старый одесский пульман, вернувшийся из фашистской неволи, и первыми пассажирами его были дети. Выглядывая из окон, они махали ручонками стоящим на тротуарах людям.

ФОРС-МАЖОР

Через несколько дней на «Аджиголе» появился человек в солдатской ушанке и в замасленной спецовке. Спросив боцмана, он подождал у сходни, пока Иван Максимович вышел из кубрика, и назвал себя:

- Прораб Никольский. Показывайте ведомость.

Иван Максимович засуетился, побежал, громыхая сапогами, в кубрик и вскоре вынес пухлую папку, на которой рукой покойного капитана была выведена тушью крупная надпись: «Ремонтная ведомость буксирного парохода «Аджигол».

- Идемте в кают-компанию, - пригласил Иван Максимович, - там и поглядим.

В кают-компании они засели надолго. Груня несколько раз заглядывала туда и сообщала:

- Ругаются. Максимыч аж красный увесь.

Я осторожно приоткрыл дверь и стал слушать. Мне не терпелось узнать, когда начнется ремонт.

Прораб в сбитой на затылок ушанке вымарывал из ведомости целые листы, а боцман, чуть не плача, говорил:

- Как же так? У якорей лапы погнуты, грунт не держат, а вы и на них крест ставите! За иллюминаторы я уже не вспоминаю.

Прораб снял ушанку, волосы его слиплись от пота. Заметив меня, попросил:

- Парень, открой иллюминатор.

И, снова принимаясь за ведомость, устало сказал:

- Да поймите, боцман, якоря еще поработают. Иллюминаторы -у нас на «Крым» ставить нечего. Вот с котлом вы молодцы. Почистите, а мы гидравлическое испытание проведем. Ну и главную машину сделаем. Что еще? Самое важное, чтобы регистр документы вам выдал... - прораб отодвинул ведомость и почесал затылок. - Вот баббита на заводе нет. Если придется перезаливать подшипники, не знаю, что будем делать.

- Как это, баббита нет?

- А вот так. «Крым» съел.

Боцман задумался и вдруг сказал:

- Может, с рабочими поговорить?

Прораб усмехнулся:

- Они его в карманах не держат.

Нахлобучив ушанку, он ткнул в карман спецовки карандаш и встал.

- Считайте, ремонт начался. Фамилия бригадира Губский. Один из лучших наших слесарей. Недавно демобилизовался. Скоро придет. А баббит, пока еще далеко до него.

Когда прораб ушел, я спросил боцмана:

- А что это - баббит? Звучит интересно,

- Звучит интересно, только слышишь, нет его. Баббит - это сплав свинца, олова и бронзы. Применяют его для заливки подшипников судовых машин. Зови Кольку, совещаться будем.

Мы собрались на корме. Груня, сворачивая самокрутку, вопросительно поглядывала на боцмана. Ее белая куртка чернела дырочками от искр. Недаром боцман называл ее махорку «антрацит». Колька зевал. Как всегда, он пришел под утро.

Боцман прошелся перед нашим маленьким строем и торжественно сказал:

- Вот что, товарищи, члены экипажа буксирного парохода «Аджигол». Сегодня завод начнет ремонт. Поэтому прошу внимательно выслушать.

Колька захлопал.

Груня сердито спросила:

- А шо мы робымо, Максимыч, як не слухаем?

- Вопрос! - Колька поднял руку.

-Ну?

- А когда ремонт закончат, не сказали? А то мне не терпится мусорные баржи таскать. Другой работы этому корыту все равно не дадут.

- Замолчи!

- Чего там «замолчи»... Я вчера ребят на Дерибасовской встретил. На перегон едут. Мощнейший буксир принимать будут. А это...

Колька показал на ободранную трубу «Аджигола» и сплюнул. Боцман побагровел, но промолчал.

- Можно разойтись? - невинно спросил Колька.

- Отставить! Кому не нравится буксир, может подать заявление об уходе. Понятно, матрос Рымарь? - и уже тише боцман сказал: -Ты лучше меня оскорби, а не «Аджигол»...

- Да не слухай ты его, Максимыч!

- Ладно, теперь дальше. Кто на вахте будет - чтобы сходня не болталась. И спасательный круг на месте чтоб был. Хватит, я перед Мишей из-за вас краснел. А тебе Груня, наказ. Люди в машинном отделении работать будут, сыро там. Может, кипятка попросят или обед разогреть, без разговоров.

- Ты шо, - обиделась Груня. - Та хиба я...

- Мое дело напомнить. А вы... - боцман с неприязнью посмотрел на нас с Колькой, словно и я был виноват в Колькиной выходке. -А вы закончите сегодня обивку и грунтовку бака. Завтра котел начнем чистить.

- Какой еще котел? - встрепенулся Колька. - Я сюда котлочистом не нанимался.

- Не нанимался?.. - боцман подошел к Кольке вплотную. - А кем же ты, товарищ Рымарь, сюда нанимался? Пропойцей? Народное добро пришел на «Аджигол» пропивать? Да за один только бушлат, который ты барыгам возле «Дома царя Ирода» продал, тебя из пароходства гнать надо! Но я все надеюсь, товарищ Рымарь, надеюсь, что в тебе нормальный человек заговорит. Не подрывай моей надежды. Слышь, не подрывай!

Боцман отошел от Кольки и тяжело опустился на кнехт. Ноздри его крупного носа гневно раздувались. Не глядя на нас, он бросил:

- Всё. Можно разойтись.

После чая боцман ушел на завод. Груня занялась на камбузе кастрюлями. Колька стучал на баке киркой. Он стучал с такой силой, что из-под кирки летели искры. Поглядывая на злую Колькину спину, я сметал в кучу обитую им ржавчину. Очищенные места палубы нужно было загрунтовать - покрасить суриком, чтобы палуба не ржавела.

Закончив подметать ржавчину, я отложил голик и взял в подшкиперской кандейку с грунтом. Засунув за пояс кисть, я направился к брашпилю и вдруг снова увидел немцев. Их было немного, человек пять. Они катили по берегу тачку, груженную металлическим ломом. С тачки свисали куски покореженного железа и погнутые прутья с остатками бетона. Мундиры на немцах были грязными, к сапогам прилипла глина. Немцы расчищали за доком котлован, там должен был строиться новый корпусный цех.

Конвоира с пленными не было. Да и куда они могли убежать...

Поравнявшись с нашей сходней, немцы остановились. Один из них, рыжий с выпуклыми светлыми глазами, подошел к самому борту и, картавя, сказал:

- Куррить.

Я развел руками.

Немец протянул мне ножик с плексигласовой ручкой.

- Дррай пипирроса. Айн, цвай, дррай, - и показал три пальца.

- Их найн курить, фарштеин?

- А ну, гони их отсюдова! - загремел за моей спиной Колькин голос. - Давай, давай, арбайтен!

- Я, я, - согласно закивал немец и, понурившись, поплелся к тачке.

- Нашел с кем говорить! - напустился на меня Колька. - Вкалывай, салага. Дракон придет, скажет - ничего не делали!

Я взялся за кисть и вдруг увидел сбегавшую по сходне Груню. Она закричала немцу:

- Пидожды!

Немец остановился. Груня подбежала к нему и протянула кисет:

- Бери. На всех бери, - она показала на остальных немцев.

- О! Данке, данке шон! - расплылся в улыбке пленный. Он торопливо высыпал в карман мундира махорку, вернул Груне кисет и протянул ножик, который предлагал мне. Груня оттолкнула его руку и пошла назад.

- Данке шон, - повторил немец и пошел к своим. Громко переговариваясь, пленные покатили тачку дальше.

На палубе к Груне подскочил Колька:

- Ты что, тронулась? На обед еще их, сволочей, пригласи!

- И приглашу, - огрызнулась Груня.

- Ну - дура!

Колька вернулся на бак и так застучал киркой, что Груне пришлось задраить наглухо камбузную дверь.

Я тоже не мог понять Груню и, ожесточенно работая кистью, снова вспомнил оккупацию...

Как-то зимой Екатерина Ивановна попросила достать ей на Привозе валерьяновый корень. «Сердце успокоить», - объяснила она. Знакомые торговки дали мне адрес одной старушки. Она торговала травами, но уже несколько дней не появлялась на базаре. Жила старушка на Молдаванке.

Над городом свирепствовал норд-ост. Подгоняемый ледяным ветром, я шел быстро, изредка останавливаясь возле афишных тумб, обклеенных немецкими приказами. За тумбами не так чувствовался ветер. Читая приказы, можно было передохнуть от холода и подышать на замерзшие пальцы. Приказы были разными, но заканчивались одним словом: «расстрел». Расстрел за несвоевременную сдачу для победоносной германской армии теплых вещей, расстрел за прослушивание большевистских передач, расстрел за оказание помощи скрывавшимся в катакомбах партизанам...

В небольшом скверике с белыми от инея деревьями я увидел полковую кухню. Из трубы кухни валил жидкий дым. У топки, присев на корточки, хлопотал повар. Пилотка у него была натянута на уши. Запряженная в оглобли кухни седая от мороза лошаденка тоскливо поглядывала по сторонам. Возле скверика остановился черный «мерседес». К кухне подошли два офицера. На груди у них висели фотоаппараты, а на нарукавных повязках красовалась надпись: «Криг-корреспондент». Это были военные корреспонденты. Притаившись за деревом, я подумал: «Что же они будут снимать?». Вдруг до меня донесся дробный топот множества ног. Я оглянулся и увидел, как из ближайших дворов фашисты гнали к скверику детей. Закутанные до самых глаз детишки держали в руках кастрюльки и котелки. За детишками, застегивая на ходу пальто, шли растерянные матери. Один из офицеров что-то сказал повару. Тот вытащил из кармана шинели колпак, натянул на пилотку и стал возле котла с черпаком. Когда детвора, окружив кухню, стала протягивать повару посуду, корреспонденты защелкали фотоаппаратами. Сделав по несколько снимков, они быстро сели в машину и уехали. Тогда повар спокойно снял колпак и стегнул лошадь. Кухня, роняя на снег дымящиеся головешки, заскрипела колесами. Детишки побежали за ней, но немецкие солдаты стали отгонять их прикладами: «Цурюк, нах хауз!» («Назад, по домам!»). Обманутые дети заревели. Расталкивая солдат, к ним бросились матери...

Воспоминая это, я даже не заметил, как с берега вернулся боцман. С ним было трое рабочих. Самый пожилой из них, в солдатских обмотках, со шрамом на лбу, кивнул нам с Колькой:

- Губский.

Показав на меня, спросил:

- А он что, юнгой воевал?

- Нет, - ответил Иван Максимович, - он у нас недавно. Сирота. Оккупацию пережил.

Губский кивнул:

- Понятно.

Из камбузной двери показалась Груня. Под глазами у нее обозначились темные мешки. Увидев боцмана с рабочими, улыбнулась:

- Слава богу, дождалыся. Може, вам разогреть шо треба?

- Спасибо, не надо, - ответил бригадир и ступил на трап машинного отделения.

Вместе с рабочими и боцманом в машинное отделение спустился и я. Под ржавыми плитами хлюпала вода. Шатуны главной машины тускло блестели от застывшего на них масла, а от мрачного закопченного котла едко пахло сажей. Бригадир внимательно оглядел машину и спросил:

- А кто это цилиндры латал?

- Стармех, - ответил боцман. - Виктор Иванович Крапивин. Никого к машине не подпускал, своими руками все делал. «Мессершмитг» на бреющем прошел... Вот здесь, у рычагов стоял. И Севастополь пережил, и Новороссийск, и Феодосию. А перед освобождением Одессы, за несколько дней до вступления наших в город, мы в море были. На Тендровскую косу курс держали. Ну, он над нами и прошел... Пробил пулями светлый люк, вон дырочки, видите? Стармех и упал...

- Да... Вам на море, нам на суше досталось, - сказал Губский. - Что ж, начнем? Стропа у вас есть?

- Есть, - пробасил боцман.

- Тогда так. Разберем сейчас мотылевые подшипники, посмотрим, в каком они состоянии. Потом поршни в цех заберем. Сделаем вам машину, как новая будет!

- А баббит?

Бригадир хитро улыбнулся:

- Понадобится баббит, найдем. Не на суше, так на дне морском. Давайте стропа.

Боцман подтолкнул меня к трапу:

- Мотай в подшкиперскую, там справа от входа стропа висят. Неси сюда.

Когда я принес стропа, рабочие уже повесили между цилиндрами тали и отдавали на подшипниках гайки. Били по ключу кувалдой, по очереди. Ударит несколько раз один, передаст кувалду другому.

- А ну, дайте я, - попросил Иван Максимович.

Бригадир отмахнулся:

- Да идите, боцман, наверх, без вас управимся.

Но Иван Максимович упрямо мотнул головой, поплевал на руки и взялся за длинную рукоятку кувалды.

- Я же столько этот ремонт ждал!

Размахнувшись, боцман ударил по ключу с такой силой, что в полумраке машинного отделения сверкнули искры.

- Раз! И - раз! И - раз!

- Пошла, пошла!

Отдав гайку, бригадир уважительно посмотрел на боцмана:

- Вы что, молотобойцем работали?

- Всякое приходилось в море, - ответил Иван Максимович, вытирая лоб.

Двое рабочих с трудом подняли тяжелый ключ и переставили на другую гайку. И снова боцман бил, приговаривая: «Раз! И - раз! И - раз!».

Отдав полностью гайки, рабочие опустили в картер болты, застропили подшипник и, удерживая его талями, осторожно вытащили на плиты. Здесь они разняли подшипник на две половинки, протерли от масла, и я увидел белый металл.

- Вот мы сейчас его послушаем, - сказал бригадир. Присев на корточки, он взял маленький молоточек и легонько постучал по металлу. Подшипник отозвался глухим дребезжащим звуком.

- Слышите? - Губский поднял к нам лицо. - Металл отстал от «постели». Придется перезаливать.

- А где же баббит взять? - озабоченно спросил боцман.

Бригадир поднялся, вытер сухой ветошью молоточек и спрятал

в карман.

- Пошли перекурим. А баббит... Я же сказал, на дне моря найдем!

Поднявшись на палубу, рабочие уселись на корме и закурили.

Боцман устроился рядом, выжидательно поглядывая на бригадира.

- Ну что, откроем моряку тайну? - спросил своих товарищей Губский, затягиваясь махорочным дымом.

- А магарыч будет? - спросил один из рабочих и захохотал.

Улыбнулся и боцман, все еще недоверчиво поглядывая на бригадира.

- Ладно, - сказал Губский, - не будем мучить человека. Смотрите, -он протянул руку в направлении мола. - Видите на фарватере ржавый бакен? Чайка на нем сидит. Вот недалеко от него затоплена баржа. Немцы на эту баржу весь заводской ценный металл погрузили. Вывезти хотели. Но подпольщики не дали. Здесь, на заводе, большая группа наших людей работала. А связь с городом через Ашота держали. Знаете старика армянина, что семечками возле проходной торгует? Ну вот. Приказ был короткий: не дать барже уйти. Утопить-то ее утопили, а поднять - водолазов нет. В порту работы им хватает...

- Вон оно что! - обрадовался боцман. - Так баббит, можно сказать, рядом с нами лежит!

- Лежать лежит. Поднять - задача.

Хлопнула камбузная дверь, на палубе показалась Груня.

- А ну, обидать! - позвала она.

По случаю начала ремонта Груня накрыла стол в кают-компании. Постелив на табуретки обрывки старых газет, чтобы не измазать «мебель», как сказал бригадир, рабочие с удовольствием принялись за Грунин борщ. Хлеб у них был свой, пайковый. Попросив у Груни тарелку, они выложили на нее и свою пайковую колбасу. Вдруг бригадир заметил висевшую на переборке грамоту Верховного Совета СССР. Встав из-за стола, он подошел к грамоте. За ним поднялись и остальные.

- Э, товарищи, так вы действительно герои!

И бригадир пожал каждому из нас руку. Груня просияла. Боцман смущенно закашлялся и даже ласково посмотрел на Кольку, когда Губский пожал руку и ему.

Когда все снова сели за стол, Губский подмигнул боцману:

- По такому поводу, как начало ремонта, не мешало бы и...

- У нас сухой закон, - насмешливо сказал Колька, отламывая кусок колбасы. - Хотя если Дракон разрешит, я могу организовать.

- Хватит. Наорганизовывался, - отрезал боцман.

- Да бригадир шутит, - замахал руками рабочий, который требовал с Ивана Максимовича магарыч. - Наша работа, как и ваше море, трезвость любит...

После обеда я ушел на бак и, примостившись под брашпилем, стал думать о водолазах. «Вот если бы найти одного человека... Если б его только найти...»

С палубы «Аджигола» виден был обрыв с белевшей на нем колоннадой Дворца пионеров, бывшего дворца графа Воронцова, одесского генерал-губернатора, в чьей канцелярии отбывал ссылку Александр Сергеевич Пушкин. Памятник Воронцову и сейчас стоит на Соборной площади, огороженный массивными цепями, на которых любят раскачиваться дети. До войны на этом памятнике были высечены пушкинские строки: «Полу-милорд, полу-купец, полу-мудрец, полу-невежда, полу-поддец, но есть надежда, что будет полным наконец».

Во время оккупации эти строки срубили, и на памятнике остались только белые пятна. Но здание дворца так и оставалось пустым. По городу распространились слухи, что Красная армия, уходя из Одессы, подложила под дворец мину замедленного действия. И после того, как двадцать первого октября сорок первого года партизаны взорвали на улице Энгельса штаб, где погибло много немецких и румынских генералов, оккупанты обходили Воронцовский дворец стороной...

До войны не было дня, чтобы я не приходил во Дворец пионеров. Не только я, вся школьная Одесса! Я занимался сразу в трех кружках: в шахматном, художественного чтения и юных натуралистов. Но был во дворце кружок, о котором я мог только мечтать. Это был кружок юных водолазов. Туда принимали старшеклассников, и то - отличников учебы. Для них был оборудован специальный бассейн. Иногда мне удавалось пробраться к бассейну и наблюдать, как на какого-нибудь счастливчика из седьмого или восьмого класса надевали водолазное снаряжение. Инструктор закручивал на медном шлеме круглое окошечко, и вскоре от ушедшего под воду смельчака оставались на поверхности бассейна только шумные пузыри.

Руководил этим кружком известный в городе водолаз Степан Васильевич Воробьев. Он участвовал в подъеме кораблей, затопленных в 1918 году по приказу Ленина в Цемесской бухте, и много лет проработал в знаменитом ЭПРОНе. Ходил Степан Васильевич валкой походкой бывалого моряка, покуривая трубку. За ним, как за пароходом, всегда тянулся дымный след.

Однажды, набравшись храбрости, я подошел в вестибюле дворца к Степану Васильевичу и попросил зачислить меня в водолазный кружок. Он вынул изо рта трубку и спросил, сколько мне лет. Я ответил. Степан Васильевич развел руками: «Не могу. Медицинская комиссия не пропустит». Поднявшись на несколько ступенек по широкой мраморной лестнице, он обернулся и сказал: «Подрастешь, обязательно приходи». Встретил я Степана Васильевича, когда наши войска оставляли Одессу. Он медленно шел по Приморскому бульвару. Козырек его флотской фуражки был надвинут на глаза, воротник бушлата поднят, руки глубоко засунуты в карманы. Из-под бушлата свисала кобура нагана, бившая его по ноге. Увидев меня, Степан Васильевич остановился и облизнул запекшиеся губы.

- Ходил прощаться с дворцом. А ты подрос... Но видишь, как оно все обернулось... Что ж, приходи после войны. Приму обязательно, -и, грустно улыбнувшись, он пошел дальше.

«Вот кого бы найти, - думал я. - А что если сходить во дворец? Может быть, Степан Васильевич живым и здоровым вернулся с войны, и снова руководит своим кружком?»

Я еле дождался конца рабочего дня. У меня даже не хватило терпения дойти до Потемкинской лестницы, и я, свернув с Приморской, стал карабкаться ко дворцу по крутому обрыву, над которым возвышалась белая колоннада. На обрыве я поскользнулся, ободрал ногу и чуть не полетел вниз, но все же добрался до колоннады, перелез через ограду и, отряхнув штаны, быстро пересек гулкий дворцовый двор.

Но каково было мое разочарование, когда в пустых и пыльных залах этого прекрасного исторического здания я увидел обугленный паркет и битое стекло. Водолазный бассейн был завален мусором.

Возле бассейна меня остановила сторожиха.

- Ты как сюда попал?

Я объяснил.

- Тю, дурной. Так и голову свернуть недолго. А кружков никаких нема. Приходила тут одна, очкастенькая. Тоже интересовалась - шумовым оркестром. Даже треугольник, на котором грают, показывала, всю войну берегла. А водолазов нет, не видала. Вот приставили сторожить, а сторожить нечего.

С ободранным коленом, уставший и огорченный, я вернулся на «Аджигол».

Утром Груня, растапливая плиту, сказала боцману:

- Слышь, Максимыч, иду я учора из судна, подбигае коло гастронома на Пересыпи Колька: «Дай на пирожок!». «Шо, невесты вже не кормлять?» - спрашиваю. А вин: «То не мэни. То собачке треба». «Собаку пирожками кормыть? Не дам!» А вин свое: «Так то не собаке, то секретарше директора треба». Я кажу: «Шо ты голову дуришь!». А вин знов: «Дай, для судна надо!». Заморочив голову, дала. И шо ты думаешь? Купляе пирожка, бежит у скверик, а там старушка сыдыть, книжку читае. А коло ног у ней овчарочка малесенька крутытъся. Колька ей издали пирожка показуе. Собачка до него. Поманив, поманив, хвать собачку и в транвай. Двенадцатый с Пересыпу до Привоза на днях пустылы. Вечером встречаю коло булочной. «Порядок, -каже, - я за тую собачку такой букет секретарше отгрохаю, враз баббит для «Аджигола» найдется!»

Боцман побагровел:

- Колька!

- Ну? - отозвался Колька, выглядывая из кубрика.

- Иди сюда!

Колька подошел, зевая.

- Ты что на судно пятно кладешь?

- Какое пятно? Чего там Груня уже наговорила?

- Не нужен нам такой баббит, понял? Собак красть, ишь, надумал!

- Я для себя стараюсь? - обиделся Колька. - Тебе все не угодишь. Баббит надо? Надо. А секретаршу я давно знаю. Она за цветы что хочешь сделает. Случай, форс-мажор! Из машины все обороты выжать надо!

- Форс у тебя и мажор в голове, - уже мягче сказал боцман. - Был я в заводоуправлении. Поднимут баржу.

- Поднимут... Жди.

И Колька, поеживаясь от холода, вернулся в кубрик.

- От дурни! - сказала Груня. И поторопила: - Ведро давай.

Я окунул ведро в море, сполоснул и вернул Груне. Посмотрев ей в глаза, я неожиданно для самого себя спросил:

- А зачем вы немцам махорку дали? Да еще целый кисет. Я как вспомню оккупацию...

Груня отвела глаза.

- Думаешь, мэни вспомнить нечего? Така вже вродылась дура. Правильно Колька обизвав...