Вариации на темы Пастернака

Аркадий Иосифович Хасин

Мой «Доктор Живаго» (почти детективная история) Необходимое предисловие

История, которую я хочу рассказать, произошла в 1960 году, когда главой Советского правительства был Н.С.Хрущев. И хотя благодаря нему Советский Союз переживал после сталинскую «оттепель», многое в жизни советских людей оставалось таким, каким было при Сталине.

После Великой Отечественной войны сталинские идеологически-карательные кампании следовали одна за другой. В духе мрачного средневековья шла настоящая «охота на ведьм». И хотя, как во времена святой инквизиции, людей на кострах не сжигали, но уличенных в «ереси» ученых, писателей, художников, композиторов заставляли признавать свои ошибки и каяться публично на так называемых «открытых партийных собраниях».

Это - в лучшем случае.

В худшем - ссылали на Колыму.

И если при Сталине под запретом были книги расстрелянных по его приказу «врагов народа» Исаака Бабеля, Михаила Кольцова, Бориса Пильняка, то при Н.С.Хрущеве за «отклонения от Генеральной линий Коммунистической партии» подвергались гонениям произведения Ильи Эренбурга, Василия Гроссмана, Виктора Некрасова и других видных деятелей литературы и искусства.

Но самый громкий литературный скандал разразился при Хрущеве после опубликования на Западе романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго»

Отвергнутый советскими журналами и издательствами, как «клеветнический», этот роман, после публикации на Западе вызвал бешеную ярость советских властей. Газеты и радио клеймили Бориса Пастернака как предателя. На тысячах собраний во всех городах Советского Союза он был объявлен Иудой, человеконенавистником, циником, пасквилянтом, изменником, отщепенцем, озлобленной шавкой, внутренним эмигрантом.

Советская общественность, в глаза не видевшая книгу, не читавшая ее, требовала изгнать писателя с советской земли!

Затравленный, доведенный до отчаяния, отказавшийся от присужденной ему за роман Нобелевской премии, Борис Пастернак умер. А роман его, переведенный почти на все языки мира, живет, призывая к добру, милосердию и любви.


Что касается моей причастности к «Доктору Живаго», то в 1960 году, находясь в заграничном плавании, я увидел книгу на русском языке в одном из книжных магазинов Генуи и купил ее, зная, что в СССР «Доктор Живаго» запрещен. Прочитав роман, я выбросил его в море. Но это не спасло меня от серьезных неприятностей.

Вот о том, что тогда со мной произошло, я хочу рассказать.

Но начну издалека...

Глава 1

В своей жизни мне пришлось два раза быть в тюрьме. Первый - в 1941 году, когда мне было 11 лет. И второй - в 1960, когда я осмелился прочитать запрещений в Советском Союзе ромам Бориса Пастернака «Доктор Живаго».

О первом пребывании в тюрьме я писал в своей книге «Возвращение с Голгофы» Но литературным законам повторять себя нельзя. Но объясняя свое первое пребывание в тюрьме, я лишь напомню сегодняшним читателям по какой причине я там был...

В ночь с 14 на 15 октября 1941 года последние части Красной Армий, оборонявшие Одессу, погрузились на корабли и ушли в Севастополь. По приказу Москвы в связи с прорывом немцев в Крыму. Одесса была сдана.

Но немецко-румынские войска, 73 дня осаждавшие город, появились на его улицах лишь к вечеру 16 октября. Они шли, озираясь, как воры, не веря, что почерневшая от пожарищ, ожесточенно сражавшаяся и неприступная еще вчера черноморская крепость, оставлена своими защитниками.

Первый оккупант вошел к нам во двор в тот же вечер, 16 октября. Это был грязный, румынский солдат. Стоявшим во дворе испуганным женщинам он показал жестом, что хочет есть. Одна женщина побежала в дом и вынесла ему сухарь, другая принесла в кастрюльке суп. А дворничиха, толстая, вечно скандалившая с жильцами дома, тетя Паша, поставила перед солдатом табурет. Он сел, положил у ног винтовку и жадно набросился на еду.

Во двор вышли еще соседи. Я протиснулся вперед, чтобы получше рассмотреть первого вражеского солдата. А он, выскребав кастрюльку, облизал ложку и вдруг сказал:

- Жидан капут.

Все переглянулись. А дворничиха, всплеснув руками, воскликнула:

- Жидан? Ото, мабуть, жида по-нашему. Туды им и дорога!

Так началось знакомство с оккупантами...

В ту же ночь дворник, муж тети Паши, привел к нам гостей. В ожидании худшего мы не ложились спать и сидели одетыми. Но «гос�ис�и», - двое румынских солдат - даже не посмотрев в нашу сторону, перерыли шкаф, забрали теплые вещи и ушли.

В первые дни оккупации евреев не трогали. И отец, он был инвалидом, поэтому его не взяли на фронт, каждое утро с моей старшей сестрой Розой ходил на одесский Привоз менять у крестьян на продукты вещи.

22 октября партизаны взорвали на улице Энгельса (ныне Маразлиевская) румынский штаб, разместившейся в здании бывшего НКВД. В отместку за погибших при взрыве генералов и офицеров румыны начали хватать на улицах заложников.

Отец с сестрой, возвращаясь с Привоза, попали в облаву. Но когда их загоняли в какой-то подвал, отец снял с руки часы и сунул румынскому капралу, это помогло благополучно вернуться домой.

А утром 23 октября недалеко от нашего дома я увидел повешенных.Это были те заложники, которых накануне румыны хватали на улицах и загоняли в подвалы...

Ночью дворник снова привел нам «гостей» - двух румынских солдат и капрал а. Распахнув буфет, где мама хранила сваренное летом варенье, увидев две больше банки абрикосового и вишневого варенья, капрал скинул висевший у него на плече ранец, высыпал на пол груду детских ботиночек, запихнул в ранец банки с вареньем, а ботиночки приказал солдатам рассовать по карманам шинелей. Забрав еще и висевшую в коридоре кожаную куртку отца, румыны уши.

А на следующий день, вернувшись с базара, отец сказал, что по всему городу расклеен приказ румынских властей: «Евреям Одессы явиться в городскую тюрьму. За неявку - расстрел».

Всю ночь отец пек коржи. Мать шила котомки. Утром пришли прощаться соседи. Плач и причитания наполнили квартиру.

Настала пора уходить. Мать надела нам на спины котомки, подняла свою. Отец докурил папиросу и взял костыли.

Мы еще были в квартире, когда дворничиха начала вытаскивать наши вещи: постельное белье, посуду, стулья. А дворник, распахнув окно, мы жили на первом этаже, стал выбрасывать в окно мои книги, а за ними стал пропихивать в окно мою кровать.

Кровать, как кровать. Но книги! Все, что дарили мне на дни рождений, что покупал отец, все, что я читал и перечитывал - «Хижину дяди Тома», «Приключения Тома Сойера», «Робинзона Крузо», «Остров сокровищ», «Белеет парус одинокий». Все это богатство было выброшено ившѷ окна и сын дворника Васька, приплясывая на книгах, злорадно кричал: «Всему жидовскому - смерть!»

Я выхватил из-под васькиных ног первую попавшуюся книгу и запихнул под рубашку. Это была повесть Валентина Катаева «Белеет парус одинокий». И когда нас загнали в тюрьму, герои книги - Петя и Гаврик - были со мной.

Перечитывая при каждой возможности эту книгу, я знал ее почти наизусть. И приключения ее героев, таких же ребят, как я, давали надежду, что добро победит зло...

Повесть Катаева была со мной в гетто и в Карловском концлагере. Но однажды попалась на глаза полицаю Дорошенко. Он хлестнул меня книгой по лицу и забрал ее. Глотая слезы, я распрощался с этой, ставшей мне родной книгой.

После войны я написал Валентину Петровичу Катаеву письмо, в котором рассказал все, что приключилось во время оккупации фашистами Одессы с его повестью. Не зная адрес, я написал: «Москва, Союз писателей, В.П.Катаеву». И он ответил! Ответил бандеролью, в которой была новенькая, с автографом автора повесть «Белеет парус одинокий». И когда, окончив мореходную школу, я начал работать на судах Черноморского пароходства, повесть В. Катаева уходила со мной в море и возвращалась в город, воспетый ее автором.

Таким было мое первое пребывание в тюрьме...

Работая в 1999 году председателем Ассоциации бывших узников гетто и нацистских концлагерей, я получил доступ к архивным документам, хранящимся в Одесском областном архиве. Однажды я наткнулся там на приказ румынских властей, согласно которому евреев Одессы после содержания в тюрьме и гетто высылали в концлагеря.

Вот этот приказ с сохранением его орфографии:

«ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ ВОЙСКАМИ.

ДЕПАРТАМЕНТ ГРАЖДАНСКОГО

ГУБЕРНАТОРСТВА ТРАНСНИСТРИИ

Приказ № 35

Я, Ион Антонеску, Маршал Румынии и Главнокомандующий Армией, при посредстве Господина профессора Г.Алексяну, Гражданского Губернатора Транснистрии, для обеспечения порядка и безопасности Армии, Администрации и населения, на основании полномочий, данных мне декретом № 14 от 19 августа 1941 года

Приказываю:

1. Все евреи, находящиеся в городе Одессе и ее окрестностях, эвакуируются из этого города и поселяются в южной части Березовского уезда, в населенных пунктах, установленных администрацией.

2. Евреи должны ликвидировать свое имущество только при посредстве контор, учрежденных при Полицейских участках, и в соответствии с установленными правилами.

3. Все оставшееся от евреев имущество будет продано населению с торгов.

Деньги, вырученные от этой продажи, будут выплачены евреям.

4. Эвакуированные евреи должны взять о собой носильные вещи, хозяйственные принадлежности и пищу.

5. В местности, куда их поместят, евреи будут жить на свой счет.

Они могут быть использованы на всякую работу для общественной пользы, на земледельческих и индустриальных предприятиях или в профессиональных мастерских, с вознаграждением пищей и содержанием в соответствии с приказом № 18.

6. Административные и Полицейские власти в местах поселений должны обеспечить доброе сожительство евреев с местным населением.

7. Эвакуация евреев начнется 10 января 1942 года в соответствии с планом, который будет установлен.

8. Господин Инспектор Жандармов и Господа Префекты Одесского и Березовского уездов, а также Господин Префект Одесской Полиции уполномочены привести в исполнение этот приказ.

Дан в моем кабинете сегодня, 2 января 1942 года.

Губернатор,

Профессор Г.Алексяну»

Прочитав этот страшный документ, я был потрясем его лживостью!

«Евреи эвакуируются из Одессы для обеспечения порядка и безопасности Армии, Администрации и населения».

Значит, остававшиеся в оккупированной Одессе евреи, в основном, женщины, дети и старики, представляли опасность для румынской армии, румынских оккупационных властей и населения города!

Не потому ли той страшной зимой 1942 года этих опасных евреев после содержания в тюрьме, а потом в гетто на Слободке, начали вывозить в «южные части» Березовского уезда и расстреливать?!

А каким цинизмом отдает третий пункт этого приказа: «Все оставшееся от евреев имущество будет продано, населению с торгов, а деньги, вырученные от этих торгов, будут выплачены евреям».

Я уже рассказал, как дворничиха вытаскивала наши вещи, когда мы были еще в квартире. То же происходило и в других одесских дворах. Не успевали уходящие в тюрьму несчастные люди выйти из своих квартир, как соседи, то самое население, безопасност�т Ѹ которого так заботились маршал Антонеску и профессор Алексину, завладевали не только имуществом евреев, но и их квартирами. И о каких торгах и о выплате евреям денег могла идти речь?!

Несмотря на кровавый кошмар тех лет я выжил. И когда меня иногда спрашивают, что помогло преодолеть мне ад фашистского нашествия, я отвечаю - разлука с книгами.

Трудно поверить, но в годы фашистской оккупации, когда на каждой шагу нас подстерегала смерть, я мучился от того, что разлучен с книгами, не хожу в школу, остаюсь неучем.

Где-то я читал, что сила любого человека - в люби к жизни. Наверное, те мои мальчишеские мысли и были той самой любовью, что помогала переносить тюрьму, гетто, концлагерь.

И еще помогала выжить доброта людей.

С приходом оккупантов я часто слышал от мамы поговорку: «Свет не без добрых людей». Впервые я услышал это по дороге в тюрьму. Нас догнала наша соседка Соловьева, дала маме сумку с едой и перекрестила: «Храни вас Господь».

До войны Соловьева приходила к маме одалживать деньги. «До получки». Маму она называла «Мадам Хасина». Деньги отдавала в срок.

Муж Соловьевой пил, и я часто видел, как Соловьева вела его пьяного домой, выговаривая: «Хоть бы людей постеснялся!»

Жили они бедно. Но вот - поделились о нами своей скудной едой...

«Свет не без добрых людей».

Именно в годы оккупации я не раз убеждался в правоте этих слов.

Помню, когда в начале лета 1942 года наш этап, последний из Одесского гетто, пригнали в Доманевку, и мы, уставшие, голодные, сели недалеко от небольшой церквушки на землю, к маме подошла какая-то женщина и по-украински спросила:

- Звидкы вы?

- Из Одессы, - ответила мама.

Женщина посмотрела на меня, сестру, вздохнула и ушла. Но вскоре вернулась с крынкой молока:

- Нэхай диты попьют.

Такие истории повторялись не раз.

Когда в Карловском концлагере в переполненном людьми бараке мы первое время спали на земляном полу, нас пожалел заглянувши однажды в барак деревенский сторож. С его помощью ночью сестра натаскала из ближайшего коровника солому и у нас появилась приличная постель.

Но больше всего мне запомнилась история моих отношений с дочерью полицая Луценко - Лидой.

По возрасту она была такая, как я. Летом она ча�ак�то приходила в лагерь, приносила, охранявшему нас отцу-полицаю «исты». Конопатая, босая, в выгоревшем платьишке, она казалась мне волшебным видением. Ведь она была свободна! На нас она смотрела с испугом. А когда выходила за ворота лагеря, домой пускалась бегом.

Однажды я встретил ее у колодца. Она мыла солдатский котелок, в котором приносила отцу еду. Увидев меня испуганно отскочила. Но неожиданно для самого себя я схватил ее за руку:

- Как тебя зовут?

Она вырвала руку;

- Ты шо?

Тут я почувствовал страх. Сейчас побежит жаловаться к отцу. И тогда...

Но, потерев руку, она вдруг сказала:

- Мэнэ звуть Лида. А тэбэ?

Я сказал.

Оглянувшись по сторонам, она наклонялась к моему уху и тихо спросила:

- Скажы, а за шо вас так мордують?

- За что? За то, что мы Христа распяли.

- А колы ж це було?

- Больше тысячи лет назад.

Она удивленно вскинула белесые брови:

- Так ты ж тоди ще не жив!

- Ну и что? Все равно виноват!

- Лидка! - прогрохотал за бараками сиплый голос полицая. - Куда ты пропала?

- Ой! - заметалась она. - Побигу! А ты прыходь сюда завтра.

И убежала.

Когда я сказал маме, что познакомился с дочерью полицая, мама ужаснулась:

- Ты что? Полицай тебе голову оторвет! Не смей к ней больше подходить!

Но я не послушал и на следующий день снова пришел к колодцу. Как и накануне, она мыла котелок. Увидев меня, облизнула потрескавшиеся губы и быстро, сказала:

- Прыходь зараз до старого сарая. Батька впевненный, шо я до дому побигла. Шукать не будэ. Приходь!

В конце лагеря, возле помойки, куда по утрам выносили нечистоты, стоял полуразрушенный сарай. Его камышовую крышу растаскали зимой по баракам «на палыво». Стены барака тоже обвалились, и оставаться в нем незамеченным можно было лишь сидя на полу.

Лида уже сидела там на полусгнившей соломе, и когда я вошел, подвинулась, давая мне место.

Не успел я усесться, как она сказала:

- Так расскажи, як же Христа распялы!

Я стал рассказывать евангельскую легенду, которую знал со слов матери.

Лида слушала, раскрыв рот, не сводя с меня глаз. Но когда я сказал, что мать Иисуса Христа была еврейкой, она воскликнула:

- Нэ можэ буты!

- Как «нэ можэ буты»? В Библии написано. Спроси мать, отца!

- А шо воны знають? Маты цилый день у поли або на огороди працюе. А батько тильки самогон пье та вас доглядае.

Вдруг она вскочила:

- Запызнылась, побигу! А ты трошки посыдь. Шоб нас удвох не бачылы. А завтра приходь. Я исты принэсу.

И выбежала из сарая.

От мамы я как-то слышал: «В каждом несчастье нужно иметь хоть кусочек счастья».

Таким «кусочком счастья» стало для меня знакомство с дочкой полицая.

Когда на следующий день я пришел в сарай, она сидела уже там, разложив на чистой тряпочке несколько помидор, хлеб и кусок отварной курицы.

Мне показалось - я сплю! А Лида деловито сказала:

- Сидай, ишь. А потим расскажешь, як вы до вийны жылы.

Съев все в один присест, я стал рассказывать о нашей довоенной жизни.

О 16-й станции Большого Фонтана, где отец каждое лето снимал дачу, и по утрам взяв напрокат лодку, выходил со мной в море ловить бычков.

О Дворце пионеров, из широких окон которого был виден порт, и где длинными зимними вечерами в читальном зале Дворца я зачитывался книгами Жюль Верна, Фенимора Купера, Майн Рада, Конан Дойля.

Об одесских театрах, куда мама, водила меня каждое воскресение.

И о музыкальной школе, в которую поступил накануне войны...

Лида слушала, округлив глаза. Для нее, деревенской девочки из глухой украинской деревни, какой была Карловка, все, что я рассказывал, казалось таким же нереальным, какой нереальной в условиях концлагерного существования показалась мне принесенная ею еда...

Не знаю, чем бы закончилась наши встречи, если бы о них узнал отец Лиды, полицай Луценко. Но после нескольких наших свиданий его перевели в Доманевку, и у Лиды не стало повода приходить в лагерь.

Дальнейшая судьба ее мне неизвестна. Но до сих пор помню эту девочку с удивленным взглядом, маленькими шершавыми руками и добрым сердцем,

Читатель может подумать, что назвав свои воспоминания «Мой «Доктор Живаго», я отклонился от темы. Но в том то и дело, что впервые имя автора этого романа я услышал в Карловском концлагере.

Один из бараков лагеря назывался «Комната голых». В лагере это был самый страшный барак. В него попадали те, кто износили свои вещи на каторжной работе. Одежда, превращаясь в тряпье, расползалась на тел�кр�. И людей отправляли в «Комнату голых».

Эти несчастные лежали на нарах, прикрытые грязным тряпьем и умирали голодной смертью. Они не работали, им не полагался паек. Некоторых подкармливали работающие на лагерных работах родственники. Но одинокие была обречены.

Каждое утро к «Комнате голых» подъезжала скрипучая повозка запряженная парой медлительных волов. С повозки слезал старый одноглазый Гершман и, шаркая босыми ногами, заходил в барак. Вскоре он вытаскивал оттуда нескольких мертвецов, укладывал на повозку, прикрывал соломой и увозил.

В лагере не говорили: «Умер» - «Гершман забрал»...

В этой «Комнате голых» была одна женщина. Звали ее Муза. По вечерам она читала голым Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Рассказывала по памяти рассказы Чехова, Зощенко, Шолом-Алейхема. Читала так, что обитатели барака, слушая Музу, забывали о своих страданиях.

Слушать эту необыкновенную чтицу приходили и из других бараков. А заодно приносили ей, кто кусочек мамалыги, кто испеченную в золе картошку. Так Муза жила. Да еще делилась этой скудной едой с соседями по нарам.

Не знаю, кем была эта Муза до войны. Может, актрисой. Может, преподавателем литературы. Но своим чтением она спасала людям жизнь.

В этой «Комнате голых» я и услышал впервые имя Пастернака.

Муза читала его стихи о море. Позже, уже после нашего освобождения, я прочитал их в тоненькой книжечке Бориса Пастернака, которую купил по случаю на одесской толкучке. Это были стихи из поэмы «Девятьсот пятый год». Я выучил их наизусть и стоя на одесских обрывах, с которых во всю ширь открывалось родное Черное море, повторял, как заклинание:

Приедается все.

Лишь тебе не дано примелькаться.

Дни проходят,

И годы проходят,

И тысячи, тысячи лет.

В белой рьяности волн,

Прячась

В белую пряность акаций,

Может, ты-то их,

Море,

И сводишь, и сводишь на нет.

Вспомнив эти стихи, я вспомнил и связанную с ними такую историю.

В 1949 году я плавал мотористом на пассажирском теплоходе «Львов». К 1 Мая комсомольцы судна готовили праздничный концерт. На репетиции этого концерта я прочитал главу из этой поэмы, которая называлась «Морской мятеж», Бориса Пастернака. После репетиции, на которой присутст� иѲовал помполит Завьялов, он позвал меня в каюту, плотно прикрыл дверь и, нервно закурив, спросил:

- С какой грядки ты выдернул этого Пастернака? Пришлось принести и показать купленную на

«толчке» книжку, изданную в 1932 году в Москве.

Подозрительно осмотрев ее со всех сторон и, убедившись, что книжка издана в Советском Союзе, помполит сказал:

- А почему не почитать тебе Симонова или Твардовского из «Василия Теркина». Этих поэтов высший партийный орган страна газета «Правда» печатает! А как этого Сельдерея народ примет, не знаю...

Но народ принял!

А после концерта меня отозвал в сторону третий помощник капитана Эвальд Вольдемарович Калнынь и тихо спросил:

- Где ты этого поэта нашел? Ведь его почти не издают.

- Могу дать почитать.

- Буду признателен.

На «Львове» все знали, что Эвальд Вольдемарович, латыш по национальности и «одессит по призванию», как он сам себя называл, большой любитель литературы. Имея знакомых в книжных магазинах всего Крымско-Кавказского побережья, у него всегда были новинки издававшихся в те годы в СССР книг. Это сегодня в любом книжном магазине или на Одесской «книжке» можно купить любую литературу. А в годы Советской власти все было дефицитом. В том числе и книги.

Когда в хрущевскую «оттепель» началась подписка на собрания сочинений классиков русской и зарубежной литературы, на Дерибасовской у Дома книги очереди выстраивались с ночи. А сегодня те же издания за гроши можно купить у букинистов на книжном развале Куликового поля...

Когда я принес Эвальду Вольдемаровичу книжку стихов Пастернака, он сидел в своей тесной каютке за небольшим письменным столом и пил крепкий, заваренный по-морскому чай. Обрадовавшись моему приходу, он усадил меня на свое место, налил мне из термоса стакан чая, пододвинул блюдечко с колотым сахаром и сказал:

- Пей. А я посмакую Пастернака!

Пересев на койку, он углубился в чтение.

Отхлебывая маленькими глотками ароматный чай, я стал рассматривать стоящую на письменном столе небольшую модель парохода «Эльтон». На этом пароходе Эвальд Вольдемарович в должности 4-го помощника капитана вышел в свой первый штурманский рейс. Модель парохода была сделана его руками.

А родился и вырос он в Ле�ер�инграде, в семье латышского стрелка, служившего в охране Ленина.

К 1941 году, накануне войны, в возрасте 19 лет, закончив морской техникум, Эвальд Вольдемарович был принят на работу в Балтийское морское пароходство и получил назначение на пароход «Эльтон».

12 июня 1941 года, за десять дней до начала войны, «Эльтон» пришел с грузом пшеницы для гитлеровской Германии, с которой в 1939 году Советский Союз подписал «Пакт о ненападении». В соответствии с этим Пактом СССР поставлял в Германию зерно, хлопок, нефть и другие стратегические товары.

Поставив судно к причалу, разгружать его немцы не спешили. На все вопросы капитана, почему не начинается выгрузка, представитель порта разводил руками: «Нет емкостей. Некуда выгружать зерно».

22 июня 1941 года к «Эльтону» рано утром подъехало несколько крытых грузовиков. Из них выскочили вооруженные эсэсовцы и выстроились вдоль судна. Поднявшийся на пароход эсэсовский офицер объявил капитану о начале войны между Германией и Советским Союзом и приказал:

- Экипажу сойти на берег! В случае неповиновения будет применена сила!

Таким был первый рейс штурмана Калныня, приведший его в фашистский концлагерь.

Четыре долгих года провел за колючей проволокой Эвальд Вольдемарович. Помимо захваченных нацистами в Гамбурге экипажей ленинградских судов в концлагере содержались моряки-черноморцы. Ил суда в день начала войны тоже оказались в порта! фашистской Германии.

По Международным законам интернированные граждане воюющих государств не должны привлекаться к принудительным работам. Но фашисты, наводя «Новый порядок в Европе», установили свой законы. Издевательствами и побоями они заставили,, моряков работать в каменоломне добывать строительный материал для какого-то секретного завода.

Кормили впроголодь. Бараки не отапливались. И неизвестно, дожил бы до освобождения штурман Калнынь, если бы не ставший его другом сосед но нарам, кочегар Черноморского парохода «Донбасс» одессит Михаил Чистяков.

Бывший беспризорник, воспитанник детского дома, с малых лет привыкший к житейским невзгодам, Михаил мог среди ночи исчезнуть из барака и только ему известным путем раздобыть кусок красного хлеба и поделиться этим куском с Эвальдом Вольдемаровичем. А красным в концлагере хлеб был потому, что делали его из свекольных жмыхов. Таи фашисты кормили моряков.

В каменоломне одессит и ленинградец работали в одной упряжке.

Вместе тащили груженную камнями тачку. И когда штурман Калнынь выбивался из сил, кочегар Чистяков, привыкший за вахту перекидывать в кочегарке не одну тонну угля, брал «управление тачкой» на себя.

А по вечерам Михаил веселил барак блатными песенками из своей беспризорной жизни или рассказывал смешные истории о родной одесской Молдаванке, где соседи по двору больше говорили по-еврейски, чем по-русски. Когда зимой 1943 года в концлагерь дошли слухи о победе Советских войск под Сталинградом, Михаил сказал Эвальду Вольдемаровичу:

- Слышь, Эвальд, доживем до освобождения, валяй до меня в Одессу! Степовая, 2, квартира, 3. Меня там каждая собака знает!

- А. ты ко мне в Ленинград. Мойка, 29, квартира, 12. Освободили их американцы. В апреле 1945-го. И в том же году Эвальд Вольдемарович вернулся в Ленинград. Но никого из родственников в живых не застал. Все умерли в блокаду от голода.

А через неделю после возвращения в родной город постучали к нему двое военных, предъявили ордер на арест и увезли на Лиговку, Ленинградскую Лубянку.

Там, в тюрьме МВД, как называлось тогда КГБ, встретил он еще нескольких товарищей по концлагерю. Как и его, их тоже арестовали по подозрению в сотрудничестве с немцами во время пребывания в фашистском концлагере. Держали их долго. Но выпустили. И даже разрешили плавать за границу...

Вернувшись домой, Эвальд Вольдемарович нашел в почтовом ящике письмо. Было оно от Михаила Чистякова. Он звал в Одессу. «Штурманы Черноморскому пароходству нужны, - писал Михаил - а квартиры в нашем дворе, занимай любую. Не вернулись мои дорогие соседи из гетто. И некому теперь спрашивать меня по утрам: «Мишенька, ты уже кушал манную кашу?” Приезжай. Будет хоть с кем отвести душу».

После этого письма особенно хмурым, серыми тоскливым показался ему Ленинград. И он махнул в Одессу!

В Черноморское пароходство его приняли. Но в «компетентных органах», ознакомившись с его биографией, визу не дали. И Эвальд Вольдемарович пошел плавать на каботажный теплоход «Львов» до лучших времен.

Я так подробно рассказываю об этом человеке потому что первому ему я показывал свои литературные опыты, он был первым моим литературным наставником, и это он мне однажды оказал: «Где только можно, находи и читай Пастернака. Это - великий поэт!»

В тот вечер, когда я принес Эвальду Вольдемаровичу книжку стихов Пастернака, я засиделся у него допоздна. Положив книжку под подушку, он стал рассказывать, как в феврале 1948 года, будучи в Москве, попал на литературный вечер в Политехническом музее, где видел и слушал Бориса Леонидовича Пастернака.

В Москву он поехал со своей невестой в гости к ее тетке, которая работала в Политехническом музее. Она и достала им билеты на организованный Союзом писателей СССР вечер под названием «Советские поэты в борьбе за мир». Попасть на этот вечер было почти невозможно, так как среди объявленных двадцати поэтов было имя Бориса Пастернака.

Открывал вечер, как рассказывал Эвальд Вольдемарович, секретарь Союза писателей Алексей Сурков. В конце его вступительного слова зал взорвался аплодисментами. Уверенный, что аплодисменты дань его красноречию, Сурков победно оглядел аудиторию и не сразу понял, что овация, устроенная собравшейся в зале публикой, относится не к нему, а к Пастернаку, опоздавшему к началу и старавшемуся незаметно занять свое место в президиуме. Когда Сурков это понял, лицо его перекосилось от злобы, и он обрушился на безыдейных лириков, которые не участвуют в борьбе советского народа за мир, а лелеют свои мелкобуржуазные страстишки в башне из слоновой кости, имея в виду Пастернака.

Пастернак выступал последним. Его голос, как рассказывал Эвальд Вольдемарович, шел как бы из глубины, захватывая его самого произносимым! строками, и все окрашивалось неповторимой интонацией взволнованного, подлинного чувства. Его не отпускали, и он прочел два новых стихотворения «Рассвет» и «Зимняя ночь».

Спустя много лет, читая «Доктора Живаго», я нашел там эти стихи и подумал, что в 1948 году, когда Советский Союз все больше и больше погружался в кровавый кошмар сталинских преступлений, когда, как и в 1937 году, тюремные машины, прозванные в народе «Черными воронами», увозили по ночам на Лубянку людей, далеко не каждый поэт осмелился бы прочитать в Москве на публичном вечере такие стихи...



Глава 2

Задумав писать о том, что произошло со мной после прочтения запрещенного в СССР романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго», я начал собирать материалы для будущей работы.

Я прочитал воспоминания о Пастернаке Вениамина Каверина, Ильи Эренбурга, Виктора Шкловского, а в Одесской публичной библиотеке просмотрел все газеты конца пятидесятых годов прошлого века, в которых поносилось и проклиналось имя Пастернака. Вот, на пример, что я прочитал в «Литературной газете» от 1 ноября 1958 года в статье под заголовком «Голос московских писателей»:

«Собрание московских писателей, обсудив поведение литератора Б.Л.Пастернака, несовместимое со званием советского писателя и советского гражданина, всецело поддерживает решение руководящих органов Союза писателей о лишении Б. Пастернака звания советского писателя, об исключении его из рядов членов Союза писателей СССР.

Давно оторвавшийся от жизни и от народа, самовлюбленный эстет и декадент Б. Пастернак сейчас окончательно разоблачил себя как враг самого святого для каждого из нас, советских людей, - Великой Октябрьской социалистической революции и ее бессмертных идей.

Написав антисоветский клеветнический роман «Доктор Живаго», Б.Л.Пастернак передал его для публикации за границу и совершил тем самым предательство по отношению к советской литературе, советской стране и всем советским людям.

Но и этим не завершилось морально-политическое падение клеветника. Когда международная реакция взяла на вооружение в «холодной войне» против советского государства и всего лагеря социализма грязный пасквиль - роман «Доктор Живаго» и по ее указке Б. Пастернаку била присуждена Нобелевская премия, он не отверг ее, а пришел в восторг от этой оценки своего предательства. Окончательно став отщепенцем и изменником, Б. Пастернак послал телеграмму с благодарностью за эту подачку врагов, протянул руку к тридцати сребреникам.

С негодованием и гневом мы узнали о позорных для советского писателя действиях Б. Пастернака.

Что делать Пастернаку в пределах советской страны? Кому он нужен, чьи мысли он выражает? Не следует ли этому внутреннему эмигранту стать эмигрантом действительным?

Пусть незавидная судьба эмигранта-космополита, предавшего интересы Родины, будет ему уделом!

Собрание обращается к правительству с просьбой о лишении предателя Б. Пастернака советского гражданства.

Ни один честный человек, ни один писатель - все, кому дороги идеалы прогресса и мира, никогда не подадут ему руки, как человеку, предавшему Родину и ее народ!

Писатели Москвы были и будут вместе со своим народом, с Коммунистической партией всегда и во всем. Еще теснее сплотившись, еще активнее крепя свои неразрывные связи с жизнью, мы, писатели столицы нашей Родины, будем помогать партии, правительству, народу в их величественной созидательной работе»

Под этой статьей, подписанной известными и менее известными писателями, приводились и прения, в которых присутствовавшие на собрании «единодушно отметили, что своим антисоветским, клеветническим произведением, своим предательским, антипатриотическим поведением Б. Пастернак поставил себя вне советской литературы и советского общества и одобрили решение об исключении его из числа членов Союза писателей СССР»

В те дни по всей стране - на заводах, фабриках, в колхозах и в воинских частях шли митинги, на которых советские люди, в глаза не видевшие «клеветнический роман», и, в большинстве своем, никогда не слыхавшие о Борисе Пастернаке, выражали презрение отступнику.

26 октября 1958 года орган ЦК КПСС газета «Правда» опубликовала статью известного в то время журналиста Давида Заславского «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка». Название статьи говорило о ее содержании.

А 30 октября 1958 года состоялся пленум ЦК ВЛКСМ, на котором первый секретарь этой всесоюзной молодежной организации Семичастный, ставший вскоре председателем КГБ, заявил: «Паршивую овцу мы имеем в лице Пастернака, который взял и плюнул в лицо народу. Свинья не сделает того, что он сделал. Он нагадил там, где ел...». Присутствовавшие на этом пленуме члены правительства во главе с Н.С.Хрущевым, как писали газеты: «бурно аплодировали этим словам».

Начиная с 1 ноября 1958 года все советские газеты печатали гневные отклики советских людей, клеймившие позором поэта-предателя.

Вот несколько таких откликов. Я выписывал их из газеты «Правда» только за один день - 3 ноября 1958 го�ок�а:

«Пусть растекается этот предатель лужей мочи, пусть лакают из нее господа капиталисты». - Грузчик Хижняк, выступивший на митинге работников Новороссийского порта.

«Роман Пастернака является злобной клеветой на нашу революцию и на всю нашу жизнь». - Зоотехник колхоза «Ленинский путь» Христенко.

«Иуду, предателя, прислужника загнивающего Запада - под суд!». - Фрезеровщица Харьковского тракторного завода Завьялова.

«Сорную траву Пастернака с советской земли вон!». - Агроном колхоза «Путь к коммунизму» Зойков.

А вот признание слесаря Московского автозавода Щелковского:

«Мы не читали роман Пастернака «Доктор Живаго», но Пастернаку нет места в нашей среде!»

Ни нищенские зарплаты тех же рабочих и колхозников, ни пустые полки магазинов, ни отсутствие в стране самых элементарных условий жизни не заботили тогда советских людей и правительство, а предатель Пастернак и его «клеветнический роман»!

С Пастернаком расторгли договоры все издательства на переиздание его переводов. Спектакли по этим переводам, как, например, драма Словацкого «Мария Стюарт» и «Стойкий принц» Кальдерона были сняты с репертуара. В типографий рассыпали готовый уже набор переводов грузинской лирики. Но самое страшное - над Пастернаком нависла угроза высылки из страны.

И затравленный, загнанный в угол поэт пишет главе Советского правительства Н.С.Хрущеву:

«Уважаемый Никита Сергеевич!

Я обращаюсь к вам лично, к ЦК КПСС и Советскому правительству. Из доклада Семичастного мне стало известно, что правительство не чинило бы никаких препятствий моему выезду из СССР. Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно от нее. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе.

Осознавая это, я поставил в известность Шведскую академию о своем добровольном отказе от Нобелевской премии.

Выезд за пределы моей Родины для меня равносильно смерти, и поэтому я прошу не применять ко мне этой крайней меры.

Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу еще быть ей полезен.

Б. ПасѾгтернак»

Этому письму было посвящено специальное заседание Политбюро. Пастернаку милостиво разрешили остаться в России, но КГБ не спускало с него глаз.

В марте 1959 года, во время прогулки недалеко от своей дачи в подмосковном писательском поселке Переделкино, Бориса Леонидовича схватили сотрудники госбезопасности, запихнули в машину и повезли в Прокуратуру СССР, где Генеральный прокурор Руденко стал пугать поэта уголовной ответственностью за публикацию его стихотворения в английской газете «Дейли Мейл».

Вот протокол этого допроса:

«Протокол допроса Б.Л.Пастернака

14 марта 1959 г.

Москва.

14 марта 1959 года Генеральный прокурор СССР, Действительный Государственный Советник Юстиции Руденко Р.А. допросил нижепоименованного гр-на, который сообщил о себе следующие сведения:

Пастернак Борис Леонидович, 1890 года рождения. по национальности еврей, семейный, беспартийный.

Гр. Пастернаку разъяснено, что он вы вызван для допроса в связи с его действиями, нарушающими законы Советского государства.

Вопрос: Общеизвестно, что Ваше сочинение «Доктор Живаго», содержащее клеветнические измышления, порочащие общественный и государственный строй СССР, использовано международной реакцией в проведении враждебной деятельности против СССР. Ваши действия образуют состав особо опасного государственного преступления и в силу закона (ст.1 Закона о государственных преступлениях), влекут уголовную ответственность. Также общеизвестно единодушное осуждение советской общественностью Ваших действий, не совместимых с нормами поведения советского гражданина. Я спрашиваю прежде всего, действительно ли искренним было Ваше заявление, опубликованное в ноябре 1958 года, о своем патриотизме и осуждения своих ошибок и заблуждений?

Ответ: Да, это заявление с моей стороны было вполне искренним.

Вопрос: Прокуратура СССР располагает материалами о том, что Вы, злоупотребляя гуманным отношением, проявленным со стороны Советского правительствами, и, несмотря на публичное заверение в своем патриотизме и осуждения своих ошибок и заблуждений, которое, как Вы утверждаете, было искренним, стали на путь обмана и двурушничества, тайно продолжали деятельность, сознательно и умышленно направленную во вред советскому обществу. Ответьте, передавали ли Вы после этих публичных заверений кому-либо из иностранных корреспондентов свои антисоветские сочинения?

Ответ: Действительно, в начале февраля этого года имел место случай неосторожной передачи нескольких стихотворений, в том числе стихотворения «Нобелевская премия», корреспонденту английской газеты «Дейли-Мейл», который посетил меня на даче. Передавая это стихотворение Брауну, я сказал, что не предназначаю его для опубликования, а даю в качестве просимого автографа. Передача мной стихотворения «Нобелевская премия» с таким содержанием, которое легко может быть истолковано как поклеп на действительно гуманное ко мне отношение со стороны Советской власти, - роковая неосторожность, которая справедливо может быть расценена как двурушничество.

Вопрос: Вам предъявляется газета «Дейли Мейл» от 11 февраля с.г. с опубликованным Вашим стихотворением «Нобелевская премия» и воспроизведением Вашего факсимиле, где корреспондент Браун утверждает, что стихотворение Вы передали ему для опубликования. Что Вы можете сообщить о его утверждении?

Ответ: Если мне не изменяет память, стихотворение ему я для опубликования не передавал. Ознакомившись с предъявленной мне газетой, я на деле убеждаюсь в том, что мои слова и писания используются с целью клеветнических выпадов и измышлений против советского общества. Этот новый случай особенно прискорбен для меня потому, что он ставит под сомнение искренность моих решений служить моей Родине. Я осуждаю эти свои действия и отчетливо понимаю, что они влекут за собой мою ответственность по закону, как советского гражданина.

В заключение допроса Генеральный прокурор СССР разъяснил:

На данной стадии расследования я должен предупредить Вас о том, что если эти действия, как уже сказано выше, образуют состав преступления, не будут прекращены, то в соответствии с законом Вы будете привлечены к уголовной ответственности. Так же должен предупредить Вас в соответствии со ст.96 Уголовного кодекса РСФСР об ответственности о разглашении данных расследования.

Вам это понятно?

Ответ: Совершенно понятно и будет мной исполнено безоговорочно.

Допрос производился в Прокуратуре ССС�оп�, начат в 12 часов и закончен в 14 часов.

Протокол мной прочитан, ответы с моих слов записаны правильно. Подпись /Б. Пастернак/.

Допросил Генеральный прокурор СССР Р.Руденко»

Этот протокол я нашел в книге «Пастернак и Ивинская», написанной Ириной Емельяновой, дочерью возлюбленной Пастернака Ольги Ивинской.

Рассказывая о драматических обстоятельствах любви двух замечательных людей - ее матери и великого поэта - Ирина Емельянова описывает тот мартовский день 1959 года, когда на глазах ее матери Пастернак был схвачен агентами КГБ и увезен в Москву на допрос к Генеральному прокурору СССР Р.Руденко.

Я еще расскажу, как попала ко мне эта книга. А сейчас хочу напомнить читателям «крамольное» стихотворение Пастернака, публикуемое сегодня во всех его поэтических сборниках, и за которое ему угрожали тюрьмой:

Я пропал, как зверь в загоне,

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу хода нет.

Темный лес и берег пруда,

Ели сваленной бревно.

Путь отрезан отовсюду,

Будь что будет, все равно.

Что же сделал я за пакость,

Я убийца и злодей?

Я весь мир заставал плакать Над красой земли моей.

Но и так, почти у гроба,

Верю я, придет пора,

Силу подлости и злобы Одолеет дух добра.

Годы идут, постыдно-шумную историю с романом Пастернака «Доктор Живаго», о котором в конце пятидесятых годов прошлого века говорил весь мир, многие давно забыли. Но необходимо помнить и знать эту историю хотя бы потому, что она была отмечена огромным значением в развитии отношений между литературой и обществом.

Сегодняшнему читателю, не знакомому с жизнью в СССР, трудно поверить, что во времена травли Пастернака советским гражданам предписывалась строжайшая литературная диета. От писателей требовали не произведений на уровне мировой классики, а произведений-иллюстраций к постановлениям партии и правительства.

Герои советской литературы должны были быть без изъянов - образцовыми сыновьями, дочерьми, мужьями, женами, лучшими солдатами, лучшими рабочими!

Даже правда о Великой Отечественной войне в произведениях таких талантливых писателей как Виктор Некрасов, Григорий Бакланов, Василь Быков, получивших мировое признание, в с�ад