На морских перекрестках

Аркадий Иосифович Хасин

Провожание

Моряку всегда нелегко покидать родной порт, родные берега. Но море торопит, в нем нет выходных, только состоящие из вахт и авралов будни.

Отход... В Одессе зима, ночь, тускло горят на Приморском бульваре фонари, и с палубы видно, как на Потемкинской лестнице белеет снег.

Из-за обледеневшего волнолома налетает легкий туман, быстро тает и на уложенных по-походному грузовых стрелах проступает влажный блеск звезд.

Отход... Вдоль причала длинно и пусто тянутся рельсы. Вагоны отдали груз и ушли. Мы повезем его в страны, где никогда не знают снега, где вечная изнуряющая жара, и тем дороже сейчас нам заснеженный порт, Потемкинская лестница и зимний Приморский бульвар.

На причале стоит автобус. Шофер, прислонившись к капоту, курит и поглядывает на трап, по которому никто не торопится сходить. Он не возмущается, этот шофер. Он обслуживает моряков и по ночам часто стоит у трапов уходящих в дальние рейсы судов.

Тихо в порту. Уставшее за день море лениво плещет о причалы. Белой, словно снежной, цепочкой застыли на швартовых концах чайки.

А у нас в каютах — шум, теснота, и жены так хорошо, так влюбленно смотрят на нас! Мы уходим в долгое море, и никто из наших родных точно не знает, когда мы вернемся, откуда напишем торопливые, беглые строчки.

Пройдет неделя, другая, и наши жены, возвращаясь с работы, с обмирающим сердцем будут спрашивать соседей, не было ли в их отсутствие радиограмм. А встречаясь на улице, прикрываясь зонтами от дождя или мокрого снега, с трудом удерживая за руку нетерпеливых детей, будут говорить о нас и желать нам доброго моря.

Приближается буксир. Он коротко вежливо гудит, и мачта его, раскачиваясь от иллюминатора к иллюминатору, напоминает: пора.

На причале появляются швартовщики. Они должны сбросить в воду концы. Но видя, что палуба пуста, швартовщики закуривают и ждут. Швартовщики знают, что означает для моряка отход. Они ведь сами матросы, только пенсионеры, которые никак не могут расстаться ни с запахом просмоленных концов, ни с перемигиванием рейдовых огней, ни с ночным, вечно волнующим дыханием моря.

Швартовщики курят и вспоминают вполголоса свои рейсы, свои отходы...

Трансляция разносит по палубам строгий голос старпома:

— Провожающим оставить судно!

Хлопают двери кают. В коридоры выводят заспанных детей. Они заснули за нашим провожанием.

Как обнимают их! Как стараются почувствовать на щеке теплое касание их губ! И как потом, в долгом одиночестве кают, в бешенстве океана, когда только слепая пена и будет заглядывать в наглухо задраенный иллюминатор, как вспомнятся эти заспанные глазенки, эти сонные прощальные слова!

Буксир нетерпеливо гудит.

Море светлеет. Всходит луна. Она освещает заснеженные крыши, пустынные улицы, город, который скоро скроется за кормой, но который никогда не исчезнет из сердца.

Провожающие сходят на причал.

Снова туман, оранжевые пятна зажженных автобусных фар двоятся, расходятся кругами. Воет сирена маяка, и звук ее, предупреждающий суда о близости берега, тоже, кажется, двоится, расходится такими же кругами.

Туман опадает, обнажая рельсы, по которым медленно движется состав. Железнодорожник в замасленном ватнике и в сдвинутой на затылок ушанке, свесившись со ступеньки вагона, размахивает красным фонарем. Это подают груз для другого судна, оно ждет на рейде наш отход.

На корме лай пса. Он рад матросам, которые вышли на аврал и быстро убирают на вьюшки сброшенные швартовщиками концы. На баке грохочет брашпиль, капли воды, сбегая по якорной цепи, падают, как искры, обратно в море.

А в прожекторных вспышках маяка, за волноломом, ждет море – наша работа. Работа — на обмороженной до звона палубе, в дымном пожаре туч, в бешеном кипении волн, когда только успевай хвататься за поручни мокро и весело блестящих трапов!

Работа — в духоте машинных отсеков, где не видно ни воды, ни неба, только пульсирующая дрожь дизелей и где люди хватают пересохшими ртами холодный вентиляторный ветер...

Но нет и ничего не может быть для нас взамен, как ничего не может быть для пахаря взамен земли!

Автобус поднимется в город, и, когда море окажется внизу, жены, боясь разбудить уснувших у них на руках детей, осторожно протрут запотевшие стекла и долго-долго будут искать наши, уже невидимые огни...

Морской плот�уп�ик

Хлопок подвозили на подводах. Возчики сдерживали у самой воды лошадей, торопливо спрыгивали с передков и угрожающе взмахивали кнутами. Лошади пятились, вскидывая гривастые головы. А грузчики, взбираясь на подводы, сбрасывали на причал кипы и стягивали их стропами. Лебедки уносили хлопок в трюмы.

На причале, в кузове старого фордовского автобуса, была курилка. В ржавом проеме дверей сидел полицейский и, покуривая, наблюдал за погрузкой. А в стороне от автобуса босоногие мальчишки, промышлявшие продажей дешевых сладостей, в ожидании грузчиков раскладывали на траве свой скудный товар.

За портом чернела горбатая мечеть. Ее окружали низенькие безликие домики. По вечерам в их окошках тлели огоньки керосиновых ламп. А богатые виллы на противоположном берегу бухты ярко освещались электричеством.

Порт назывался Искендерун. В отличие от других портов мира он не имел ни портальных кранов, ни автопогрузчиков, ни железнодорожных путей. Все работы велись здесь вручную. К концу дня грузчики, получив у трапа заработанные за смену деньги, разбредались по домам, еле волоча ноги. Это была Турция, вернее, ее задворки: небольшой город и порт в северо-восточном углу Средиземного моря...

Хлопок мы грузили на Японию.

Тяжелым был для нас этот рейс. Мы работали под фрахтом, без захода в свои порты, но зато побывали и в Африке, и в Южной Америке, а сейчас вот собирались идти на Дальний Восток...

В день отхода горы, окружающие Искендерун, заволокло клубящимися облаками и грузчики заторопились. Мог заморосить дождь, а хлопок под дождем грузить нельзя. Подводы подъезжали все чаще, грузчики даже не отлучались в автобус на перекур.

Дождь захватил нас уже за волноломом, забарабанил по закрытым трюмам, закипел на воде, но вскоре отстал. А порт напоминал о себе лишь слабой искринкой маяка...

До чего ж хорошо было работать на свободной от посторонних людей палубе! Матросы сметали прилипшие всюду клочья хлопка, сгоняли в шпигаты застоявшуюся после дождя воду, натягивали на лебедки брезентовые чехлы.

В борт ударяла зыбь и, оседая за кормой, закручивалась в шипящий след.

Матросам помогал плотник Евдокимов. Перед отходом из Искендеруна он долго прощался с портовыми мальчишками. Евдо�ы кимов подарил им рыболовные крючки и почтовые марки с портретами наших космонавтов, а мальчишки подарили плотнику засушенного средиземноморского краба. Евдокимов собирал для школы, в которой учились его сыновья, обитателей подводного мира.

Дружба плотника с турецкими мальчишками началась так. В городе шел американский фильм. О нем назойливо напоминала пылавшая на улицах неоновая реклама. Евдокимов принимал с берега воду, и мальчишки помогали ему наладить шланг. Потом они восторженными жестами начали рассказывать о фильме, падая, словно скошенные индейскими стрелами, вскакивая на воображаемых коней, с боевыми кличами кружась вокруг улыбавшегося Евдокимова Но каково же было его удивление, когда он узнал, что фильм мальчишки не смотрели, цена билета была слишком дорога, а знали его содержание по фотографиям, вывешенным возле кинотеатра.

На следующий день Евдокимов еще с несколькими нашими матросами, отпросившись у капитана, собрали мальчишек и повели в кино. Назад они возвращались в сопровождении восторженной толпы. Узнав о поступке советских моряков, портовый люд Искендеруна выражал им свою признательность. Даже полицейский, дежуривший на причале, подошел пожать нашим морякам руки. На ломаном английском языке он сказал, что, когда отбывал военную службу, а служил он на границе Турции с СССР, то всегда с завистью смотрел на нашу сторону, где на распаханных откосах гор весело гудели тракторы, а по вечерам из пограничных сел слышались песни и смех. А у них, на турецкой стороне, крестьяне пахали на быках обыкновенной деревянной сохой, живя в вечной нужде в гнилых землянках...

Закат был ярок. В последних лучах солнца сгорали облака, а на востоке, где уже далеко-далеко остался Искендерун, совсем по ночному проглядывала луна.

После вечернего чая Евдокимов сидел на полу кают-компании и, как сапожник, зажав во рту гвозди, обивал мебель. Рядом сражались в домино, настраивали телевизор, спорили о футболе, но, увлеченный работой, плотник ни на что не обращал внимания. И я вдруг подумал, что, плавая с ним уже несколько лет, ни разу не видел его праздным. После напряженного рабочего дня, наскоро поев, он снова шел в плотницкую и что-нибудь мастерил, заваленный пеной веселых стружек. А потом отправлялѐ п�я в радиорубку и, стараясь не мешать работающему ключом радисту, ловил Москву. В зонах плохой проходимости радиоволн он каждый вечер слушал далекий голос московского диктора, чтобы перед началом очередного кинофильма рассказать товарищам о новостях на Родине. Это было его партийным поручением.

Однажды я засмотрелся, как Евдокимов работал парусной иглой. Стояли мы в Калькутте. Был сезон муссонов, и нас замучили дожди. Они налетели внезапно, как порыв ветра. Горизонт неожиданно мрачнел и шквал воды обрушивался на судно. Грузчики бежали под навесы складов, а матросы мчались по палубе закрывать трюмы. Тяжелые крышки с грохотом задвигались, но капитан удрученно качал головой. От частого закрытия трюмов изнашивалась уплотнительная резина.

— Давайте зонты сошью,— предложил капитану Евдокимов.

Капитан недоверчиво посмотрел на него:

- А где же нам столько брезента взять?

- Поговорю с боцманом, найдем!

Евдокимов собрал по кладовым старый брезент и разложил на палубе.

- Ребята! — засмеялся электрик Мороз.— Викторович паруса шьет. Нам теперь мировой энергетический кризис не страшен!

А Евдокимов, не обращая внимания на насмешки, спокойно работал длинной иглой, толкая ее ладонью, на которую был надет толстый кусочек кожи. Твердый от многолетней службы брезент сопротивлялся, но плотник был упрям и, даже когда дневальная звала его обедать, только отмахивался. Наконец зонты были подняты над трюмами и в них бессильно ударил дождь. А электрик Мороз, под общий смех, уважительно развел руками...

Там же, в Калькутте, Евдокимов привел с берега голодного мальчишку. Пока мальчишка, сидя в столовой команды, жадно уплетал одно блюдо за другим, Евдокимов рассказал, что, возвращаясь из города, проходил мимо американского парохода и вдруг услышал жалобный вопль. Подняв голову, увидел маленького индийца, которого вахтенный офицер за ухо сводил по трапу. Мальчик просил что-нибудь поесть, но американец безжалостно столкнул его на причал...

А потом Евдокимов взял мальчишку за руку и повел в каюту. На глазах ошалевшего от радости ребенка он перешил ему свою тельняшку, а когда вывел переодетого в чистое на палубу, матросы сразу окрестили маленького индийца Максимкой. Как раз перед этим смотрели фильм по рассказу Станюковича. Максимка стал приходить к нам каждый день. Он помогал матросам красить шлюпки, выпрашивая у боцмана метлу, подметал палубу и смешил матросов забавными фокусами. Он был сиротой и объяснил нам, что живет где придется, а зарабатывает тем, что нанимается иногда мыть витрины в магазинах или помогает богатым дамам донести с базара к дому покупки. Но чаще он предлагал свои услуги морякам — постирать робу или убрать каюту.

Прощаться с Максимкой было тяжело, все привыкли к нему за время стоянки в Калькутте и старались надарить ему всевозможных подарков. Так и запомнился он нам стоящим на причале в матросской тельняшке, с грудой кульков и свертков у ног...

Ночью объявили пожарную тревогу. В черных провалах туч испуганно металась луна, море угрожающе шумело, забрасывая на палубу брызги, и люди торопливо разбирали пожарный инвентарь, спеша занять свои места согласно расписанию по тревоге. Евдокимов, с трудом удерживая ствол пожарного рукава, отводил в море высоко бивший фонтан. Тревога была учебной, но моряки действовали так, словно в трюмах разгорался настоящий пожар.

Дали отбой. Евдокимов собрал у молодых матросов огнетушители и сказал:

— Идите отдыхать, вам скоро на вахту. Я сам все по местам расставлю.

— Покурим, Викторович,— предложил я.

Евдокимов повесил на штатные места огнетушители и пригласил меня в каюту. Щелкнув выключателем, он быстро зашторил иллюминаторы. Свет, падая на палубу, мешал вахтенному штурману вглядываться в ночь.

Каюта Евдокимова напоминала музей. Здесь были и перламутровые раковины с коралловых отмелей Индонезии, и позеленевшие морские звезды с Кубы, и летучие рыбы, залетающие на палубу возле экватора. А на переборке висел покрытый лаком большой лангуст. Его подарили Евдокимову рыбаки морозильного траулера. Мы встретили их возле Кейптауна. Они попросили пресную воду. Океанская волна мешала им подойти к нам близко, а длинного шланга у них не оказалось. Тогда Евдокимов собрал по судну пожарные шланги, соединил в один и швырнул на траулер выброску. По ней рыбаки и выбрали к себе на палубу шланг. А закончив принимать воду, они по выброске передали Евдокимову этот лангуст.

— Вот радости будет, когда в Одессе явится мой отряд!

И Евдокимов показал фотографии четырех сыновей, снятых в одной и той же потрепанной бескозырке с выгоревшей надписью: «Ялтинская школа юнг». В этой школе и начинал свое море Евгений Викторович Евдокимов. Было это сразу после войны. Школа размещалась на разбитом фашистскими бомбами пассажирском теплоходе «Крым». Воспитанники школы в основном были сироты, потерявшие родителей в тяжелые годы войны. Евдокимова вывезли из блокадного Ленинграда. Отец погиб на фронте, мать не выдержала голодной блокадной зимы... Сначала Женю Евдокимова определили в детский дом, а когда он подрос и изъявил желание стать моряком, его и направили в школу юнг. В 1946 году «Крым» перегнали на ремонт в Одессу. Из Одессы Евдокимов ушел в свой первый заграничный рейс. И то ли повлияла школа юнг, то ли просто в дальних плаваниях сложился характер у человека, но Евдокимов в движениях быстр, никогда не унывает и, несмотря на то, что имеет четверых детей, гоняет на балластных переходах в пустом трюме с молодыми в футбол. С одним никогда не мирится Евдокимов: если видит недоеденный кем-то хлеб...

— Викторович, а почему вы в мореходку потом не пошли?

— Как вам сказать? — он задумчиво посмотрел в иллюминатор.— Начну с того, что на «Крыме» здорово прививали нам любовь к своей профессии. Историю русского флота, где главным действующим лицом всегда был матрос, нам читали наравне со специальными дисциплинами. Да и одно название: «Школа юнг»! Честное слово, режут слух теперешние ГПТУ. О чем говорит такое название молодому сердцу? А фуражки, которые носят курсанты морских училищ? Для нас святынями были бескозырки, героини войны! В первом моем рейсе везли мы из Америки паровозы. Был такой пароход «Севзаплес». Войну на Дальнем Востоке прошел, был торпедирован в Японском море, весь в заплатах, но шел через Атлантический океан благодаря упорному труду команды. Не было такой минуты и на ходу, и на стоянках, чтобы матросы не ремонтировали, не поддерживали в должном состоянии свой корабль! Уговаривать никого не нужно было. Каждый понимал свой долг моряка. Я моложе всех в экипаже был, а боцман на самое трудное дело меня ставил. В Атлантике зима, от штормов спасу нет, подтягиваешь не палубе талрепы, которыми паровозы раскреплены, а волны моЇткрыми кулаками по спине бьют. «Привыкай,— покрикивает боцман,— меня еще не так учили!» Вот и привык...

На столе у Евдокимова пачкой лежали радиограммы. Радист рассказывал мне, что плотнику пишут с разных судов, пишут и капитаны и штурманы, как пишут любимым учителям, чьи уроки запоминаются на всю жизнь. И снова я вспомнил, как красиво работал он парусной иглой...

Океан был без ветра. Суматошной метелью заносили его по вечерам чайки, а ночи были тесными от рыболовных судов, и приходилось гудеть, просить дорогу.

Но вот усилившееся волнение заставило нас сбавить ход. Бак зарывался в волны. С бешенством наводнения неслась через борт вода, шумно стекая через шпигаты. Быстро падала тьма. В гулкой вышине воспаленно горели ходовые огни. Временами их закрывал круживший над мачтами альбатрос. В такую погоду он, видно, решил держаться поближе к людям.

Внезапно всех ослепила огромная волна. Затрещал, как вскрикнул, снесенный волной раструб трюмного вентилятора, и в открывшемся отверстии забелел хлопок. На палубе появился человек. Ловко цепляясь за выступы люковых закрытий, он быстро пробирался к обломанному вентилятору, где рядом с трюмом, в кладовой под стандерсом, были сложены брезентовые зонты.

А к борту подходила вторая волна.

— Евдокимов, назад! — закричали с мостика.

Но когда волна ударила, накрыв с головою трюм, отверстие уже было заделано зонтом, а сам Евдокимов успел спрятаться в кладовой...

Хлопок мы сдавали в Осаке. Разгрузка шла быстро. Когда заканчивали первый трюм, японцы опустили вниз автокар. Он должен был вывозить тяжелые кипы из самых дальних углов трюма. Захваты автокара, ударившись о деревянный настил, повредили несколько досок. Помощник капитана, руководивший выгрузкой, заявил стивидору претензию. Японец согласно кивнул и сделал в книжечке пометку.

Подошел Евдокимов.

— Пусть вычеркнет. Закончат выгрузку, пока пойдет под следующий груз, я сам все сделаю.

— Что вы, Викторович,— возмутился штурман.— Поломали, пускай ремонтируют!

— Стивидор пришлет плотников, но высчитает с грузчиков. А они такие же рабочие, как мы.

Штурман озадаченно посмотрел на Евдокимова:

— Ну, Викторович!

И снова, подозвав стивидора, показал на книжечку:</p>

— Вычеркните!

Из Осаки мы уходили в теплый летний день. С причала нам махали касками грузчики. А на город с моря шли веселые от солнца облака.

Стоянка в Карачи

У берегов Пакистана встретилась нам ветхая рыбачья лодка. Прыгая на волнах, она подходила все ближе и ближе. Под грязным залатанным парусом стоял рыбак. Капитан решил, что ему нужна помощь, и отдал команду готовить шлюпку, но когда рыбак поравнялся с нами, мы увидели его улыбающееся лицо и поднятые в приветствии руки:

— Руси!

И хотя на лодке не было никакого флага, мы отсалютовали ей как дружественному кораблю.

К вечеру полоснул по небу маяк, обозначились в темноте городские огни, и вскоре мы отдали якорь на рейде Карачи.

Утром нас завели в порт. Пройдя высокую башню маяка, мы увидели у причалов много китайских судов. Они были странно безлюдны. Только потом мы узнали, что работы на «китайцах» ведутся по ночам...

Мимо нас прошел эсминец. Пакистанский флаг с полумесяцем вяло колыхался над его узкой кормой. Вдоль борта стояли матросы. Вдруг один из них, оглянувшись на мостик, где находились офицеры, поднял руку и помахал нам.

В глубине порта дымило несколько американских судов. Борта их были увешаны подвесками, на которых работали пакистанцы. Обивая ржавчину, они производили такой грохот, что наш лоцман, не слыша гудков сопровождавших нас буксиров, бегал по мостику и сыпал проклятиями.

Лоцман был итальянцем. Звали его синьор Маретти. По его словам, когда-то он плавал капитаном и здесь, на рейде Карачи, столкнулся с небольшим танкером, который затонул. Суд признал Маретти виновным. Выйдя через несколько лет из пакистанской тюрьмы и зная, что ни одна судоходная компания не возьмет его больше на работу, синьор Маретти остался в Карачи швартовать суда.

Наконец буксиры, отчаянно работая винтами и поднимая со дна зловонную слизь, втиснули нас между двух ржавых пароходов. Один из них был под греческим флагом, другой — под либерийским. Старпом потом рассказывал, был момент, когда синьор Маретти, думая, что мы вот-вот навалимся на «грека», схватился за голову и зажмурил глаза. Но все обошлось благополучно, и после швартовки капитан пригласил лоцмана в каюту на чашку кофе.

Усаживаясь на диван и беря дрожащей рукой предложенную капитаном сигарету, синьор Маретти сокрушенно сказал:

— Мадонна! Кто командует в этом порту, пакистанцы или американцы?!

Оказалось, накануне нашего прихода администрация порта предупредила капитана американского парохода, закончившего выгрузку, что с рассветом его отведут на рейд, а на его место поставят нас. Но американец заявил, что ему нужно закончить обивку борта. И когда к пароходу подошли буксиры, ни капитан, ни его помощники даже не появились на палубе. Поэтому синьору Маретти и пришлось с таким трудом швартовать нас к другому причалу...

Пока матросы открывали трюмы, на борт поднялись грузчики. Было в них что-то репинское, бурлачье. Разодранные рубахи, свалявшиеся бороды, смуглые, в запекшихся ссадинах руки. У каждого на плече крюк. В Карачи мы привезли сахар, и грузчики, вонзая эти крюки в мешки, подтаскивали их к опущенным в трюм сеткам. Нагруженную сетку стрела крана уносила на причал.

Командовал грузчиками высокий властный старик. Седая борода прикрывала его широкую грудь. Старик стоял у комингса трюма и короткими взмахами руки направлял движение крана. Одновременно он следил за грузчиками, не давая им передохнуть. Стоило кому-нибудь из них разогнуть спину или не так быстро подтащить к сетке мешок, как старик угрожающе кричал, и грузчик с еще большим рвением принимался за работу. Позже, увидев за проходной порта голодных людей, мы поняли, почему работающие в трюме так боялись старика.

В обеденный перерыв грузчики, рассевшись прямо на мешках, торопливо съели принесенный им босоногим мальчишкой рис. Ели руками, из одной кастрюли. Пока они ели, мальчишка сбегал на камбуз и, выпросив у нашего повара чайник, принес им воды.

Старик ушел на берег. Но как только он вернулся и стал у комингса трюма, грузчики повскакивали с мешков и схватились за крюки.

На палубу они вылезли с заходом солнца и, расстелив принесенные еще утром рваные циновки, начали молиться. Молились молча, касаясь лбами нагретой за день палубы, вымаливая, наверно, у аллаха работу на следующий день...

«Самым крупным населенным пунктом провинции Синд является город Карачи». Это из лоции западного побережья Индостанского полуострова. Я читал ее в Индийском океане, пы�а. �аясь заочно познакомиться с новым для нас городом. Но, конечно, никакое описание городов не заменит увиденного своими глазами.

Карачи... Огромный, желтый от зноя, с куполами мечетей, выглядывающими из-за высоких пальм, с небоскребами банков и лачугами бедняков, сделанных из ржавых листов железа, с дизельными трамваями, стреляющими дымным выхлопом, и с неторопливо шествующими запряженными в повозки верблюдами. На тротуарах, в уличной толпе, здесь можно увидеть женщин, укрытых паранджой, и слепых, которых ведут мальчики-поводыри. И, конечно, везде встречаются толпы туристов — американцев, англичан, французов, голландцев. Мужчины в шортах и в сандалиях на босу ногу, женщины в легких брюках и марлевых блузках, все пожилые, седовласые, неутомимо снимающие на кино- и фотопленку чужую, загадочную жизнь...

Перед нами факир. Сидит на земле, поджав под себя ноги, играет на дудочке, скосив глаза на плетеную корзинку. Корзинка шевелится, из нее появляется кобра. Ее зелено-стеклянные глаза смотрят неприятно. Факира окружают туристы. Он откладывает дудочку, достает из кожаного мешочка плешивую мангусту и, дергая ее за поводок, натравливает на змею. Мангуста зевает, показывая маленькие острые зубки и норовит нырнуть обратно в мешочек. Но факир неумолим: туристы ждут.

Прыжок, короткая схватка, кобра судорожно вздрагивает, и факир поспешно отрывает от нее мангусту. Жидко звенят монеты, туристы галдящей толпой двигают дальше.

Карачи, город-базар. Вы идете по улице, любуетесь архитектурой мечетей, старинных зданий, исписанных по фасадам арабской вязью, останавливаетесь поглазеть на полицейского в шортах и в белом пробковом шлеме или на ослика, внезапно задержавшего уличное движение, но вас все время хватают за ноги сидящие вдоль каждой улицы торговцы и просят: купи! Купи очки, галстуки, ремни, часы, магнитофонные кассеты, шариковые ручки, зажигалки, бритвенные лезвия, жевательную резинку, что угодно — купи!

Возле какой-то лавки нам преграждает дорогу чернявый подросток. Лавка торгует овощами, на лотках красиво уложены помидоры, морковь, лук, перец, но все это нам не нужно, а юный купец не отпускает: купи!

Нас выручают студенты. Услышав русскую речь, они отводят нас в сторону и спрашивают, откуда мы. � и �знав, что мы из Советского Союза, студенты — пятеро парней и одна девушка — протягивают нам блокноты и просят автографы.

— Но мы же простые моряки!

— Вы советские моряки,— улыбаясь, говорит девушка.

Девушку зовут Фатьма, оказывается, она начинала учиться в Москве, в университете имени Патриса Лумумбы, но вынуждена была вернуться на родину из-за болезни матери. Сейчас она заканчивает университет в Карачи.

Неожиданно нашу беседу прерывает сутулый мужчина. Глаза его напоминают глаза кобры, такие же маленькие и злые. На мужчине халат, голова обмотана чалмой, в руках четки.

— Что нужно Советскому Союзу в Афганистане?! — он говорит это по-английски, но почти кричит, явно стараясь привлечь к нам внимание туристов и прохожих. Правда, никто не останавливается, но, признаться, не очень приятно оказаться в такой провокационной ситуации.

И тут к мужчине вплотную подступает Фатьма. Она говорит тихо, но веско:

— Если на ваш дом нападают бандиты, вы разве не вправе позвать на помощь соседей? И потом, я была в Советском Союзе, объездила все республики Средней Азии, там давно покончено с нищетой, с болезнями, с бесправием женщин. Того же хочет Афганистан, и таким, как вы, этому не помешать!

Мужчина пытается что-то сказать, но его перебивают товарищи Фатьмы:

— Идите, уважаемый, своей дорогой.

Мужчина шипит: «неверные», но отходит, несколько раз злобно оглянувшись на нас.

Мы жмем студентам руки, благодарим Фатьму. Прощаясь, она говорит;

— Помните, у вас в Пакистане много друзей!

Слова девушки как доброе напутствие. Мы идем дальше и вдруг видим в витрине книжного магазина портрет Горького. А рядом — его книги: на урду, хинди, английском.

Заходим в магазин, знакомимся с хозяином. Он представляется:

— Мухамед Азиз.

Рад гостям из Советского Союза, пододвигает нам стулья, приносит холодной воды, спрашивает, как нам нравится Карачи.

Сев рядом с нами, хозяин вздыхает. По его словам, раньше наши книги расходились хорошо. Много покупалось произведений Льва Толстого, Чехова, Горького, Куприна. Большим спросом пользовалась советская классика, включая детскую: сказки Корнея Чуковского, Самуила Маршака, стихи Агнии Барто. Сейчас дела идут хуже. Западная пропаганда, каждый день кричащая о «советском вмешательстве» в дела Афганистана, сам факт подготовки на территории Пакистана и засылки в Афганистан вооруженных бандитских формирований, клеветническая кампания со стороны многих пакистанских органов массовой информации, искажающих политику Советского Союза в отношении мусульманских стран,— все это, безусловно, снизило спрос на советскую литературу. Не так давно на магазин был даже совершен налет, хулиганы разбили витрину.

— Но,— хозяин улыбающимися глазами смотрит на нас,— я уверен, правда восторжествует. Народ Пакистана хочет дружбы с вашей великой страной. Книги русских писателей снова найдут дорогу ко многим сердцам!

На судно мы возвращаемся в сумерках. У ворот порта спят под пальмами оборванные люди. Это те, кто надеется с рассветом получить работу на каком-нибудь пароходе. Изможденные женщины, держа на руках хнычущих детей, стараются заглянуть в портовые ворота: женщины ждут с работы мужей. Нас обступают менялы, предлагают вместо наших часов перстни сомнительного вида, просят сигареты. Отмахиваясь от их назойливого шепота, проходим в порт. Его охраняют солдаты. Сейчас они греются у костра. Мы задыхаемся от духоты, а им холодно!

Седой капрал подходит к нам и просит предъявить пропуска.

— Рашен?

Он делает широкий жест:

— Плиз!

По корме у нас новый сосед — красивый, современный английский теплоход «Звезда Атлантики». Порт приписки — Лондон. Матросы на нем — индусы. Сидят на корме, ужинают. Камбуз для индийцев тут же, на корме. Офицерский, для англичан,— в средней надстройке. Англичане, все в белой форме, стоят на верхней палубе, облокотившись о поручни, покуривают и поглядывают на наш флаг. К ним подходит стюард, индиец, приглашает на ужин в кают-компанию. Услужливо открывает перед ними широкую стеклянную Дверь, Нам виден ярко освещенный стол, приборы на нем, салфетки. Дверь закрывается, и на стекле теперь видны только тени. А индийцы-матросы, помыв после себя тарелки, каждый свою, скрываются в недрах теплохода...

В Карачи мы простояли два дня. За это время привязался к нам мальчишка, который приносил грузчикам рис. Звали его Ибрагимом. Несмотря на свои тринадцать лет, он кормил семью из пяти человек. Отца у Ибрагим� та нет, упал на каком-то пароходе в трюм и разбился насмерть. Мать постоянно болеет, сестрички еще маленькие. Вот и приходится парнишке подрабатывать в порту, обслуживая грузчиков. Ибрагим не привык сидеть без дела, нашему повару он предложил вымыть за него камбуз, но повар рассмеялся и вместо швабры дал Ибрагиму полную чашку компота. Уборщица Люба, сбегав в каюту, принесла Ибрагиму конфет — для сестричек. Работая в порту, Ибрагим выучил много иностранных слов — английских, французских, немецких. Эти два дня он ходил за нашими матросами и учил русские слова.

— Способный парень! — говорил с восхищением боцман. — Учиться бы ему...

Матросы закрыли трюмы, уже дымили под бортом буксиры, уже поднялся на мостик синьор Маретти, а Ибрагим стоял на палубе, хотел что-то сказать, но от волнения забыл все русские слова.

— Ну что, будь здоров, Ибрагим,— сказал боцман.

И парнишка вспомнил:

— Спасибо.— И, сойдя на причал, прокричал оттуда:— Спасибо, спасибо!

Снова мы прошли мимо безлюдных китайских судов, мимо высокой башни маяка, и синьор Маретти, прощаясь на мостике с капитаном, пожелал нам «счастливого плавания».

Спрыгнув на катер, он долго махал нам вслед.

Русский букварь

В Индии, на рейде небольшого порта Беликерья, мы грузили на порты Западной Европы жмых. Погрузка шла медленно, с океана часто налетали шквалистые ветры, в порту вывешивались знаки штормового предупреждения, и баржи на рейд не выходили. Беликерья хоть и небольшой порт, но судов здесь грузится много. В солнечные дни бухта празднично расцвечена флагами многих стран мира.

По утрам, если море было тихим, мы спускали бот, и все свободные от вахт ездили купаться в лагуну, которую окружал пальмовый лес. Он начинался у самой воды, и лагуна постоянно была в его тени.

Ездил с нами матрос Губанов, пожилой человек, отдавший морю всю жизнь. До войны он плавал на знаменитом «Трансбалте», в войну тонул под Новороссийском на «Яне Фабрициусе». Каждый отпуск брал положенный ему бесплатный билет на пассажирское судно и, проходя над местом гибели «Яна Фабрициуса», стоял у борта в долгом молчании...

Когда мы входили в лагуну, Губанов сбрасывал рубашку, брал удочки и прыгал в воду. Он доплывал до большого, выбмыѵленного штормами камня, взбирался на него и удил рыбу. А мы купались, фотографировались под пальмами и, слушая транзисторный приемник, не верили, когда московский диктор говорил: «Сейчас в столице двадцать градусов мороза». Несмотря на январь, вода в лагуне была горячей.

— А не посмотреть ли нам, ребята, что за пальмовым лесом?— предложил как-то Губанов.

— А как же рыба, Петр Николаевич? — спросили мы его.

Он только махнул рукой.

За все наши поездки ему попалось всего-навсего несколько мелких рыбешек.

Лес встретил нас зеленоватым светом. Море исчезло, только иногда между стволами неожиданно вспыхивал его блеск. От веселой возни птиц, их громкого свиста и стука с пальм, как штукатурка, осыпалась пересохшая кора.

Мы быстро устали. В море отвыкаешь много ходить и, когда попадаешь на берег, чувствуешь себя словно пришельцем с другой планеты... Страшно хотелось пить. Я нес фотоаппарат, который с каждым шагом становился все тяжелей, и, уже не любуясь красотой леса, думал только об анкерке с прохладной водой, оставленной в боте.

Вдруг из-за кустов выскочила коза. За ней показался полуголый мальчик. Обрадовавшись маленькому индусу, мы жестами показали: «Пить!» Мальчик улыбнулся, привязал козу к пальме и тут же ловко взобрался на самый верх, исчезнув в густых ветках.

— Что матрос на мачту,— задрав голову, восхищенно сказал Губанов.— Не иначе, как на паруснике служил,— пошутил он.

Сбросив нам сверху несколько крупных кокосовых орехов, мальчик быстро спустился вниз, вынул из висевшей у него на боку сумки нож, расковырял в кокосах отверстия и подал нам орехи точно большие, наполненные прохладным напитком чаши.

— Руси? О, руси! — радостно воскликнул он. Поняв из наших объяснений, что мы хотим пройти через лес, отвязал козу и побежал вперед, показывая дорогу.

Вскоре пальмы ушли в сторону, открыв долину с аккуратными хижинами. В стороне блестел океан.

Навстречу нам катила арба, запряженная буйволами. Молодой индиец хлестал буйволов кнутом, но они не прибавляли шаг. Арбу обгонял мощный трактор. Когда он поравнялся с нами, грохоча гусеницами, Губанов посмотрел на радиатор:

— Наш!

— ХТЗ,— прочитали мы и помахали выглядывавшему из кабины бородатому индийцу.

Трактор, оставляя за собой густое облако пыли, скрылся за поворотом.

— А здорово, ребята,— сказал Губанов.— Вы-то не помните, а я ведь до войны плавал. Придешь сюда, в Индию,— везде англичане. Хозяевами, конечно. Смотришь, бывало, как разъезжают они на рикшах, сердце кровью обливается. Страшная это коляска — рикша. Вместо лошади человек запряжен... И на Цейлон придешь — та же картина. А сейчас — индиец на советском тракторе! Только вдумайтесь в это! Да ведь это же настоящая революция! Нет, недаром мы с вами, ребята, на белом свете живем...

Мальчик привел нас к хижине, окруженной невысоким плетнем. На пороге хижины показалась женщина в голубом сари. За ее подол держался голый малыш. А из-за спины женщины выглядывала девочка лет семи.

— Руси! — объявил мальчик.

Женщина сложила ладони и поклонилась. А девочка несмело вышла из-за плеча матери и неожиданно сказала по-русски:

— Здравствуйте!

Мы недоуменно переглянулись. В это время из хижины послышался кашель и к нам вышел слепой старик. Женщина подвела его к нам. Задирая седую бороду, старик потрогал каждого из нас и сказал:

— Как я рад...

Лицо старого индуса было в шрамах. Он пригласил нас в уютную беседку, крытую пальмовыми листьями, куда женщина вскоре принесла ароматный чай. Старик рассадил нас вокруг грубо сколоченного стола, сказал что-то девочке и та, сбегав в хижину, положила на стол обернутый в пожелтевшую газету русский букварь.

— Откуда он у вас? — удивленно спросил Губанов.

Старик улыбнулся и, поглаживая букварь морщинистой рукой, рассказал такую историю.

Старика звали Джафар. До второй мировой войны, когда Индия была еще английской колонией, он нанимался работать кочегаром на суда, следующие из Коломбо до Сингапура. В те времена пароходы работали на твердом топливе. Следуя из Европы через Суэцкий канал в порты Юго-Восточной Азии или Дальнего Востока, они бункеровались в Порт-Саиде, Адене, Коломбо и Сингапуре. Там же часто нанимались кочегары, в основном, арабы и индийцы, способные работать у жарких котлов в условиях тропического плавания. Существовали целые кочегарские артели, которые обслуживали определенные участки этого неимоверно тяжелого, изнурительного пути. Арабы ходили от Порт-Саида д�а о Коломбо и обратно. А индийцы — от  Коломбо до Сингапура. Нанявшись однажды на английский пароход, Джафар своей работой настолько понравился старшему механику, что тот предложил ему продлить контракт. Так Джафар попал в Европу. Но вскоре пароход встал на прикол, и Джафар пополнил армию английских безработных. Чем только не приходилось ему заниматься в поисках куска хлеба! Мыл посуду в дешевых лондонских ресторанчиках, нанимался работать чело-веком-рекламой, сторожем в доках, уборщиком мусора, трубочистом. Наконец, ему повезло: его наняли кочегаром на небольшую дряхлую посудину, ходившую между Англией и портами Северной Африки. Хозяином парохода был сам капитан, который покупал настолько дешевый уголь, что кочегары выбивались из сил, обеспечивая ход судна.

Бывало, пароход еле выгребал против волны, пар почти не держался в котлах, но капитан кричал в переговорную трубу дикие ругательства, требуя хода. Однажды взбешенный капитан спустился даже в кочегарку, собираясь расправиться кулаками с «цветным сбродом». И тогда Джафар не выдержал. Потрясая лопатой перед носом оторопевшего капитана, он закричал: «Дайте нам уголь, уголь, а не пыль! И кормите нас как следует!» Капитан выскочил из кочегарки, словно его ошпарили кипятком, а вскоре туда спустился старший помощник и надел на Джафара наручники. С приходом в английский порт Джафара посадили в тюрьму. «Вы подняли руку на англичанина»,— заявил ему судья. Джафар пытался возразить, но судья стукнул молотком: «Два года. Следующий!»...

Началась вторая мировая война. Немецкие подводные лодки топили английские суда одно за другим. Моряков не хватало, и Джафара выпустили на свободу. Его послали на знаменитые «Кью-шипы» — корабли-смертники, служившие приманкой для фашистских подводных лодок. Дважды он тонул в Атлантике, один раз его подобрал английский сторожевой корабль, другой раз он провел в воде почти двое суток. Закоченевшего, потерявшего сознание, его подобрали. К счастью, это были исландские рыбаки, и он не попал в фашистский концлагерь, как это было со многими моряками с потопленных немцами английских или американских судов.

В 1942 году его послали на пароход, ходивший в составе конвоя к нашим берегам. В Мурманске Джафар увидел жизнь, совершенно не похожую на ту, с которой он был знаком прежде. Все поражало его в этом советском городе. Свободное от работы время он проводил на улицах, где ему улыбались девушки-милиционеры.

Он заходил в холодные, с заколоченными досками окнами магазины, где закутанные платками женщины получали по карточкам скудные пайки, но не видел на лицах ни растерянности, ни страха. Он был в Доме пионеров, где дети, несмотря на войну, рисовали, играли в разные игры, разучивали песни, а увидев его, Джафара, весело окружали и наперебой спрашивали о далекой жаркой Индии. Правда, что он мог тогда рассказать им о своей родине, на которой не был много, много лет... Да и что он мог вообще им рассказать! Разве поверили бы они, родившиеся в свободной стране, что значит быть лишенным родины, скитаясь вдали от нее в поисках куска хлеба и постоянно сознавая, что любой белый имеет право унизить тебя и оскорбить...

Как-то Джафару пришлось долго отсиживаться в бомбоубежище. Фашисты в течение нескольких часов бомбили город. Рядом с ним сидела старуха. На руках у нее плакал ребенок. Чтобы успокоить ребенка, старуха вынула из кошелки кусок черствого хлеба, но, посмотрев на худого, изможденного иностранца, отломила корочку и дала ему.

В Мурманске Джафар и купил этот букварь. Он дал себе слово — пусть за пять, за десять лет, но он выучит русский язык! И если у него будут дети, он передаст им знание этого языка. Почему-то он был уверен, что букварь принесет ему счастье...

Закончилась война. Индия получила независимость. Было это в 1947 году. Пароход, на котором плавал тогда Джафар, стоял в Лондоне. Услышав о предоставлении Индии независимости, Джафар бросил кочегарскую лопату и побежал к капитану. Он вошел к нему в каюту в чем был — в измазанной углем куртке, в рваных брюках и деревянных кочегарских колодках. На чумазом лице его сияла счастливая улыбка.

Выслушав индуса, капитан спокойно открыл сейф и показал кочегару подписанный им контракт.

— Тебе работать еще год!

За нарушение контракта Джафар мог снова сесть в тюрьму.

И все же он ушел с парохода. В ту же ночь, попрощавшись с товарищами, он пробрался на пассажирский лайнер, уходивший 8 Бомбей. Билетом ему послужил букварь. Он показал его стоявшим у трапа таким же, как и он, морякам