Гневное море

Аркадий Иосифович Хасин

Несколько вступительных слов

Я пишу это поздним вечером, на исхлестанном дождем одесском рейде. Дождь прошел, море утихло, но вокруг, словно белая ночь, опустился туман.

В иллюминатор мне виден близкий огонь маяка. Его багровая тень ложится на переборку каюты и медленно гаснет, чтобы вскоре разгореться вновь.

Когда туман опадает, становятся видны сонно помаргивающие на берегу редкие огни. Город спит, и тихий шум моря кажется мне его ровным дыханием.

Закончив погрузку, мы выходим на рейд и становимся на якорь. Где-то гудят невидимые нам суда. Им отвечает маяк, посылая во мглу беспокойный звук своей сирены и, словно руку помощи, протягивая в ночь свой воспаленный свет.

В трюмах у нас груз на Кампучию — станки, медикаменты. На палубе трактора.

Обычный будничный рейс.

Не первый раз идем мы в те края. Ведь рядом Вьетнам, знакомый путь в Хайфон.

Я вспомнил пылающий Хайфон, увидев в передачах телевидения разрушенный Бейрут. Те же американские «фантомы», только с израильскими опознавательными знаками на крыльях, те же зловещие вспышки ракет, те же отчаяние и скорбь, слезы женщин и детей.

Работая в 1970 году старшим механиком пассажирского теплохода «Украина», совершавшего регулярные рейсы по Ближневосточной линии, я довольно часто заходил в Бейрут. Хорошо помню его живописную набережную с высокими пальмами, белокаменные дома, уютный порт. Я был в Бейруте в октябре 1973 года, уже на сухогрузном судне, когда рядом, в сирийском порту Тартус, израильские пираты потопили советский теплоход «Илья Мечников». Узнав об этом, бейрутские докеры, оставив работу, собирались на палубах судов, требуя сурового наказания преступников, на причалах в знак солидарности с митингующими докерами собирались шоферы грузовиков, а на улицах города к нам подходили незнакомые люди и сочувственно пожимали руки.

И вот летом 1982-го во время крупномасштабной агрессии Тель-Авива в Ливан израильская военщина методически разрушала Бейрут.

Я много плавал, много видел.

Я видел, как американцы вели войну в Корее в 1950 году, видел в 1956-м тройственную а�Ук�рессию Англии, Франции и Израиля против Египта, а в начале шестидесятых — американскую блокаду Кубы; в Адене в середине шестидесятых видел, как озлобленные своим вынужденным уходом из этой колонии английские «томми» стреляли в арабских патриотов.

Бывал в сражающемся Вьетнаме...

Помню, когда я пришел на работу в Черноморское пароходство, Одесса еще лежала в развалинах. И каждый камень этих развалин заставлял думать, надеяться, верить, что больше нигде, никогда не повторится подобное.

Но уже разгоралась «холодная война» и за океаном готовились устанавливать в мире свои порядки.

Поработав первое время в ремонте на старом, изношенном войной буксире, я затем побывал в одном заграничном рейсе и сразу услышал... об «угрозе Кремля». Случилось это в Порт-Саиде. Египет был тогда еще английской колонией, и возле здания управления Суэцким каналом стоял часовой — английский солдат.

В Египте меня поразила нищета. Люди, отработав в трюмах ночную смену, ложились спать тут же, в порту, постелив на землю старые газеты. За воротами порта женщины, держа на руках рахитичных детей, просили подаяния. А в городе снова — протянутые руки, отчаявшиеся глаза...

Нас ошвартовали неподалеку от американского военного корабля. Американские матросы, собираясь на корме, приветливо махали нам своими белыми шапочками: прошло еще очень мало времени с тех пор, когда они были нашими союзниками по антигитлеровской коалиции. Но вот морской агент принес капитану английские газеты, и капитан, собрав нас в столовой команды, прочитал дико звучавшую для нас фразу: «Угроза Кремля». Кому? Оказалось — «свободному миру».

Вечером к нам в гости пришли американские офицеры и начали задавать не менее нелепые вопросы: «Почему русские собираются напасть на Турцию?» или «Почему Москва претендует на Грецию?» Так раскручивался маховик антисоветской пропагандистской Машины. А уже несколько лет спустя в дальневосточных водах я увидел летевшие высоко над нами в сторону Кореи американские бомбардировщики и на горизонте американские военные корабли...

Вернувшись из первого плавания, я встретил своего школьного друга Витю Гаврилюка. Он тоже пошел плавать и на теплоходе «Ворошилов» успел сходить в Марсель. «Ворошилов» до�ь. �тавил в этот французский порт груз пшеницы. Известно, что в первые послевоенные годы советские люди сами жили нелегко, в стране еще была карточная система, но было решено послать хлеб голодным французским детям.

— Ты бы видел, как плакали от радости собравшиеся у нашего трапа женщины, когда, открыв трюмы, мы начали выгрузку,— рассказывал Виктор.— На каждом шагу нам старались пожать руку, оказывали внимание. Но потом с возмущением стали показывать парижские газеты. В них было написано: «Бойтесь советского присутствия, Москва хочет оккупировать Францию!»

С тех пор прошло много лет, и снова мы слышим: «угроза Кремля», «советское присутствие», против коммунизма объявлен — ни мало ни много — «крестовый поход».

Что ж, если мирные инициативы Советского Союза угрожают спокойствию американских монополистов, наживающих на гонке вооружений миллиардные барыши, то «угроза Кремля» остается на их нечистой совести и на их ответственности. Но и что касается «советского присутствия», которым буржуазная пропаганда пугает обывателей «свободного мира», то мы, моряки, можем подтвердить: обвинение это насквозь фальшиво.

Да, советские люди работают за рубежом. Их можно встретить в Алжире и Эфиопии, Индии и Шри Ланка, в Танзании и Анголе, Ливии и Йемене, на Кубе, во Вьетнаме, в Кампучии и еще во многих других странах. Это учителя, врачи, нефтяники, строители, геологи, сталевары, портовики, лоцманы. Верные интернациональному долгу, они своими знаниями, опытом, сердцем помогают народам развивающихся стран строить новую жизнь.

О работе, например, наших лоцманов в Мозамбике газета «Правда» в номере от 28 июня 1982 года писала: «Мозамбик не забыл подвига советских лоцманов в ноябре прошлого года. Это они обеспечили нормальную деятельность порта, проводя суда в необычайно сложных условиях в те дни, когда диверсанты взорвали световые указатели, обозначающие фарватер, по каналу, который соединяет порт с океаном».

Кому же угрожает это советское присутствие?

Наших лоцманов хорошо помнят в Адене. Уходя из Южного Йемена, английские колонизаторы не оставили ни одной карты с обозначением фарватера в скалистом проходе из Аденского залива в порт. И советские лоцманы, приглашенные правительством Народной Р�мн�спублики Южного Йемена (с 30 ноября 1970 года — Народная Демократическая Республика Йемен) работать в Аденском порту, промерив фарватер, сами составили такие карты.

Помнят наших лоцманов и на Суэцком канале.

В 1956 году, когда та же Англия, после национализации президентом Г.А.Насером Суэцкого канала, отозвала своих специалистов, надеясь тем самым парализовать работу этого важнейшего международного водного пути, именно советские моряки обеспечили бесперебойное движение судов по каналу.

В Порт-Саиде и в Суэце до сих пор с глубоким уважением вспоминают советских лоцманов, которые в тяжелый для египетского народа час, не боясь провокаций империалистических агентов, откликнулись на просьбу президента Насера и, сразу же прибыв в Египет, взяли на себя проводку по каналу судов.

А сколько теплых слов можно услышать в портах Кубы о капитане Герое Социалистического Труда Киме Никифоровиче Голубенко, который, командуя в начале шестидесятых годов турбоходом «Юрий Гагарин», как и другие наши моряки, несмотря на американскую блокаду Кубы регулярно доставлял грузы на остров Свободы.

А как чтят во Вьетнаме память о боцмане теплохода «Александр Грин» Валентине Хуторском, ценой собственной жизни предотвратившем пожар судна и взрыв опасного груза в порту Хайфон!..

Но вот что касается американского присутствия на многочисленных военных базах за рубежами Соединенных Штатов, на морских дорогах мира, то оно действительно внушает серьезную тревогу народам. Мы постоянно встречаемся с армадами военных кораблей США, проводящих маневры то в районе Персидского залива, то в Карибском море, то вблизи наших северных или дальневосточных берегов.

Да и без маневров мы нередко сталкиваемся с провокационными действиями американских военно-морских сил, постоянно встречаясь с военными кораблями США в Средиземном и Красном морях, в Индийском океане, на Дальнем Востоке, у берегов КНДР и Японии. Такое присутствие и бесцеремонное поведение многочисленного американского военного флота в Мировом океане создает постоянную угрозу миру, угрозу международному торговому судоходству и не раз приводило к авариям. Как это случилось, например, осенью 1980 года в Южно-Китайском море, когда атомная подводная локодка ВМФ США, столкнувшись с японским торговым судном, потопила его и даже не попыталась спасти экипаж...

В последнее время Вашингтон все более активно проводит пресловутую «политику канонерок», причем роль ударного кулака здесь отводится американскому военно-морскому флоту. Вспомним хотя бы события 1983 года: корабли ВМФ США участвуют в блокаде Никарагуа, вооруженной интервенции на Гренаду, начинают варварские обстрелы территории Ливана... Крайне опасным проявлением такой политики разбоя и пиратства стали действия, направленные против судов разных стран, совершающих коммерческие рейсы в Никарагуа или вблизи ее побережья. В обширных морских районах, прилегающих к Никарагуа, в ее территориальных водах и даже портах контр-революционные банды начали устанавливать мины, на которых подорвалось несколько иностранных судов, стали совершать разбойные нападения на торговые суда, следующие в никарагуанские порты.

Характер и масштабы этих преступных операций свидетельствуют, что они осуществляются при непосредственном участии ведомств и лиц, находящихся под контролем правительства США, которое тем самым прямо нарушает один из основополагающих принципов международного права — права свободы мореплавания.

20 марта 1984 года при подходе к никарагуанскому порту Сандино подорвался на мине советский танкер «Луганск» Новороссийского пароходства. Рассказывает капитан танкера А. И. Азов:

«Ничто не предвещало опасности, когда «Луганск» вошел в акваторию порта Сандино и, приняв на борт лоцмана и никарагуанских таможенников, начал маневрировать для захода в порт. В 13. 50 по местному времени раздался сильный взрыв. Танкер несколько раз вздрогнул, а затем стал крениться на бок. Стало ясно, что «Луганск» днищем соприкоснулся с плавучей магнитной миной, установленной в том месте, где заходящие в порт Сандино суда совершают маневры. В результате преступной акции «Луганск» получил повреждения, несколько наших моряков были ранены. Нас спасло то, что взрыв произошел под сухим трюмом. Если бы это случилось вблизи танков с нефтью, то последствия взрыва были бы катастрофическими».

Ответственность за минирование никарагуанских портов взяла на себя одна из контрреволюционных группировок, обученная и оснащенная Центральным разведывательным управлением США. «Порты Сандино, Коринто и Блуфф, — подчеркивала тогда газета «Таймс»,— были заминированы специальной группой коммандос, которой командовал американец». ЦРУ требовало, чтобы контрреволюционеры активизировали операции по срыву поставок в Никарагуа нефти и других грузов.

Правительство Никарагуа заявило, что советские моряки, наряду с пострадавшими ранее моряками из Голландии и центральноамериканских стран, стали «жертвами безумной политики», которую проводит администрация США...

И не в результате ли обострения реакционными империалистическими кругами международной обстановки, усиления угроз Белого дома в адрес социалистических стран, в адрес национально-освободительного движения во многих буржуазных государствах Запада, в том числе в самих Соединенных Штатах, более активным стал неонацизм.

Мы не раз видели, как молодчики в нацистской форме собирались возле советских судов, горланили фашистские песни и обещали «расправиться с красными по обе стороны океана».

Такие сборища могли бы выглядеть жалким балаганным фарсом, если бы не взрывы мин на советских судах в американских портах — на пассажирском лайнере «Максим Горький», на контейнеровозе «Иван Шепетков», да и многие десятки других изощренных провокаций и диверсий.

Фашизм живуч. Раздавленный победоносной Советской Армией в 1945 году, он с помощью определенных империалистических кругов сохранил свои микробы и снова пытается набирать силу. Он захватил власть в Чили, убивает среди белого дня людей в Италии, Франции и Турции, показывает свой зловещий оскал в ЮАР и ФРГ, свирепствует на земле Сальвадора.

В Англии, в порту Ливерпуль, я видел в книжных магазинах выставленную в витринах неонацистскую литературу.

В Венеции я видел на стенах домов свастику.

Я был в Турции в середине семидесятых годов, когда штурмовики фашистской ПНД («партии националистического движения») устроили в стране настоящую вакханалию убийств. Каждый день газеты писали о застреленных и зарезанных рабочих, преподавателях, студентах. Есть факты, подтверждающие, что турецкие фашисты были вооружены американским оружием и действовали по прямой указке ЦРУ.

В турецком порту ов �скандерун, где мы грузили хлопок, я видел испуганные глаза грузчиков. Работая в трюмах советского судна, они не знали, удастся ли им, выйдя за ворота порта, живыми вернуться домой. В городе я видел испуганных женщин. Выходя из овощных лавчонок, они, тревожно озираясь, быстро скрывались за углом. Как объяснил нам от-правитель груза, женщины напуганы потому, что содержатель лавки мог оказаться «красным», а следовательно, не только он, но и его покупатели могли навлечь на себя гнев неонацистов.

«Люди, я любил вас, будьте бдительны!» Эти слова замечательного чешского журналиста-патриота Юлиуса Фучика, погибшего от рук гитлеровских палачей, тревожным набатом звучат и сегодня...

Я откладываю перо и подхожу к. иллюминатору. Туман разошелся, и ночная вода у борта пахнет влажной листвой. Тишина. Скоро в путь, за Босфор.

Я смотрю на продрогшие береговые огни и вспоминаю людей, с которыми за долгие годы плаваний довелось встречаться в разных странах, в разных портах. Кубинцев с их яростным лозунгом: «Родина или смерть!», вьетнамцев, отстоявших в тяжелой и длительной борьбе с американским империализмом свою свободу, честь и независимость.

Вспоминаю тех, с кем довелось плавать сразу после войны, моих старших товарищей, учивших меня морскому делу, воевавших в отрядах морской пехоты, защищавших и освобождавших Одессу, Севастополь, Новороссийск. Штурмовавших Берлин.

Вспоминаю друзей-сверстников, побывавших в чанкайшистском плену, переживших обстрелы и бомбежки Хайфона, блокаду Кубы, но всегда готовых уйти в новый — долгий и трудный рейс.

Вспоминаю беспокойные заголовки газет. Встревоженная память гонит сон, и я снова сажусь к столу...

«Домашнее плавание»...

Зимой 1947 года пароход, на котором я сделал свой первый заграничный рейс, перегнали на Балтику и я, как говорили, тогда моряки, «сел на бич».

Зима в том году была в Одессе суровой. Море замерзло до самого горизонта. Ветер гнал по застывшей бухте снежную пыль, сквозь которую тускло светило холодное солнце. Когда оно пряталось в тучи, у берегов мрачно сверкали глыбы обледенелых скал.

За маяком густо дымил ледокол «Торос», который окалывал фарватер.

С окончанием войны судов на Черном море осталось немного. Пароходы «Березина», «Курск», «Димитров», «Шахтер», теплоходы «Ворошилов», «Калинин», «Анатолий Серов» и несколько небольших однотипных суденышек «Пионер», «Тракторист», «Земляк», «Рай- комвод». И еще стояли в ремонте пассажирские теплоходы «Крым» и «Львов».

Весь этот флот пережил тяжелые годы войны. Под непрерывными бомбежками фашистской авиации он вывозил из осажденной Одессы женщин, детей, стариков, забирал из яростно защищавшегося Севастополя раненых, участвовал в десантных операциях в Керчи и в Феодосии, доставлял фронту орудия, танки, войска, продовольствие, боеприпасы.

Мачты этих судов были покарежены, надстройки, как шрамы, имели вмятины, а на бортах, словно запекшиеся раны, краснели от сурика многочисленные заплаты.

Кое-как подремонтированный, флот этот плавал между портами Черного моря, изредка выходя за Босфор.

Были в пароходстве и суда, пришедшие с Дальнего Востока сразу после войны: «Вторая пятилетка», «Белоруссия», «Фридрих Энгельс», «Сухона», «Баку», а также суда, которые Советский Союз получил в счет репараций после окончания войны. Эти суда принимали в портах Западной Европы, перегоняя на Черное море уже под новыми названиями: «Генерал Черняховский», «Михаил Фрунзе», «Краснодар», «Адмирал Ушаков», «Чернигов». Ходили в то время они к берегам Америки и в Одессе появлялись редко.

Каждое утро я торопливо шел заснеженными улицами в отдел кадров пароходства. Помещался он тогда в конце Дерибасовской улицы, возле спуска в порт. В прокуренном, переполненном людьми коридоре было тепло и, как мне казалось, пахло морем.

Ведал делами моряков, «севших на бич», инспектор Овчинников. Это был худой желчный человек с неизменной папиросой в углу рта. Он сидел за деревянной перегородкой, уткнувшись в бумаги, изредка поднимая голову и недовольно поглядывая поверх очков на толпившихся в дверях моряков.

Я часто толкался в коридоре отдела кадров, с интересом слушая бывалых моряков.

Здесь можно было узнать, когда придет в Одессу тот или иной пароход, куда он затем пойдет, когда станет на ремонт.

Но главное, здесь я узнавал из рассказов моряков славные героические судьбы многих черноморских судов, их экипажей.

Так я узнал, что 26 октября 1941 года недалеко оѰл,� Херсонесского маяка был торпедирован фашистской подводной лодкой танкер «Советская нефть». Судно получило угрожающий крен, но машинная команда во главе со старшим механиком Герасимовым, работая по грудь в воде, заделала пробоину, от-катала воду, и танкер продолжил рейс, доставив в Севастополь важный груз.

Это была та самая «Советская нефть», которая в мае 1932 года под командованием капитана А.М.Алексеева пришла на помощь пылающему в Аравийском море французскому пассажирскому пароходу «Жорж Филиппар». Об этом подвиге черноморцев я знал еще мальчишкой из хранившихся у нас в доме старых пожелтевших газет. Их собирал мой старший брат. Он увлекался радиоделом, ходил в кружок Осоавиахима и складывал в специальную папку номера «Правды», «Известий», «Комсомольской правды», где рассказывалось о перелете через Северный полюс в Америку Чкалова, Байдукова, о зимовке на льдине папанинцев, о героическом женском экипаже самолета «Родина», совершившем исключительный по тем временам беспосадочный перелет на Дальний Восток,— Марине Расковой, Полине Осипенко и Валентине Гризодубовой.

Уходя на фронт, брат наказал беречь эту папку. Брат погиб в первые же дни войны, а папка эта, как и многие книги жильцов нашего дома, во время оккупации была брошена фашистскими оккупантами в костер...

Что же касается танкера «Советская нефть», то работая позже на теплоходе «Украина», я познакомился с бывшим членом экипажа танкера Виктором Илларионовичем Карьяновым. Проплавав всю жизнь судовым мотористом, он собирался уже на пенсию, но все не мог расстаться с морем. Зайдя как-то к нему в каюту, я заметил на столе выцветшую фотографию. На ней с трудом можно было разглядеть большую группу людей. Фотография привлекла мое внимание тем, что люди, сидящие на переднем плане, держали два спасательных круга. Присмотревшись, я разобрал на кругах надписи на русском и французском языках: «Советская нефть», Туапсе и «Жорж Филиппар», Марсель.

Пока я рассматривал фотографию, Виктор Илларионович достал из ящика стола небольшую шкатулку.

— Вот,— сказал он,— память о том рейсе.

В шкатулке были серебряная медаль Французской республики «За спасение погибающих» и грамота, подписанная президентом Франции.

Так я узнал, ч�де�о Карьянов совсем еще молодым мотористом плавал на танкере «Советская нефть», приписанном в то время к Туапсе, и принимал участие в спасении французского лайнера.

В тот вечер я долго сидел в каюте старого моряка, слушая его рассказ...

Случилось это 16 мая 1932 года. Выгрузив во Владивостоке десять тысяч тонн бензина, доставленных из Батуми, «Советская нефть» возвращалась обратно.

В четыре часа утра в Аравийском море, в двадцати милях от мыса Гвардафуй, вахтенные заметили на горизонте яркий огонь. Как выяснилось позже, это горел новейший французский лайнер «Жорж Филиппар», совершавший свой первый после постройки рейс из Сайгона в Марсель. На борту лайнера находились 767 пассажиров, в основном семьи французских граждан из бывшей тогда французской колонии Вьетнам.

Вызванный на мостик вахтенным штурманом капитан А. Алексеев приказал поднять по тревоге экипаж и дал команду идти полным ходом на спасение горящего судна.

Матросы и мотористы танкера быстро приготовили к спуску шлюпки, вывалили за борт шторм-трапы, приготовили пожарные шланги и огнетушители.

Подойдя к пылающему лайнеру с наветренной стороны, чтобы искры и пламя не несло на танкер, капитан дал команду спустить шлюпки.

Море штормило, ветер нес над волнами удушливый дым. Грести было трудно, но моряки, изо всех сил налегая на весла, быстро приближались к бедствующему судну.

Когда рассвело, к месту катастрофы подошел японский пароход. Но... вскоре ушел.

Только к восьми часам утра на борт «Советской нефти» поднялись последние спасенные пассажиры и члены команды, среди которых был и капитан «Жоржа Филиппара».

К тому времени палуба, каюты, столовая, кают-компания, даже штурманская рубка танкера были переполнены спасенными людьми. Судовой врач А. Вьюнов вместе с добровольными помощниками оказывал пострадавшим медицинскую помощь.

Многие спасенные не имели никакой одежды, пожар застал их спящими, и они, в чем были, выбрасывались в море. Советские моряки поделились с ними одеждой, сшили из судовых простыней примитивное платье.

Уже в Аденском заливе «Советская нефть» встретила французский пароход «Андре Лебон» и передала на него всех спасенных.

Покидая советский танкер, французы горячо благодарили советских моряков.

— Никогда не забудем вас!— еще долго кричали они с борта французского парохода.

Катастрофа в Аравийском море произвела настоящую сенсацию не только драматизмом событий, но и тем, что именно советское судно, которое от одной лишь искры могло взлететь на воздух, если бы она попала в недегазированные танки, пришел на спасение пассажиров и экипажа пылающего французского лайнера.

Даже многие буржуазные газеты, которые еще недавно писали о «красных» как о «бандитах» и «варварах», не могли умолчать о мужестве и гуманизме советских моряков. Вскоре в адрес экипажа танкера начали приходить приветствия из многих стран мира.

А год спустя, в Москве, в посольстве Франции был устроен прием в честь моряков «Советской нефти», на котором многим членам экипажа были вручены золотые и серебряные медали Французской республики «За спасение погибающих».

Виктор Илларионович Карьянов показал мне вырезку из газеты «Водный транспорт» от

21 марта 1934 года, бережно хранимую им много, много лет. Это была речь посла Франции, произнесенная им на том приеме. Вот что сказал тогда французский дипломат:

«Я горд выразить здесь признательность правительства и народа Франции за удивительное самопожертвование, проявленное вами, и прикрепить на вашу грудь медаль «За спасение погибающих». Пусть не пропадет великий пример, поданный вами. Не должен ли тот же порыв солидарности и поддержки, который побуждает отдельную личность приходить на помощь себе подобным для спасения от разнузданной стихии ветра и огня, побуждать также народы соединиться для устранения бича войны».

Эти слова были сказаны пятьдесят лет назад. Но не мешало бы прислушаться к ним и сегодня многим политикам на Западе!

А танкер «Советская нефть» после войны перегнали на Дальний Восток. Там он еще долго плавал к берегам Сахалина и Чукотки, снабжая нефтепродуктами эти отдаленные районы страны.

Я увидел его в 1969 году во Владивостоке. Он был поставлен уже на прикол, но продолжал бункеровать рыболовные суда.

Долго я стоял на пропахшем нефтью причале и смотрел, как к борту ветерана швартуются сейнеры и траулеры. Не сдаваясь времени, старый танкер продолжал служить людям...

А именем его бывшего капитана названо одно из крупнотоннажных судов Черноморского пароходства.

Их большая серия — этих судов, названных именами прославленных капитанов. И когда сегодня мы встречаем у берегов Японии, Индии или Кубы «Капитана Алексеева», «Капитана Анистратенко», «Капитана Кушнаренко», память возвращает меня все в тот же 1947 год, где из неторопливых разговоров моряков в прокуренном коридоре отдела кадров пароходства я узнавал о героических судьбах людей и судов...

Так я узнал, что знаменитые «катюши», которые били фашистов еще под Одессой в сентябре 1941 года, были доставлены в осажденный город морем из Новороссийска на теплоходе «Чапаев».

Командовал тогда судном капитан В. Анис- тратенко.

Это был тяжелый рейс. Гитлеровцы, словно чувствуя, какой «подарок» везет им теплоход, непрерывно охотились за ним на всем переходе от Новороссийска до Одессы. Но капитан искусно маневрировал, и бомбы фашистских стервятников не попали в теплоход. Помню, как у дверей инспектора Овчинникова рассказывал об этом рейсе пожилой матрос. Рассказывая, он все время взмахивал кулаком, словно посылая проклятие войне, и от этого взмаха под распахнутым бушлатом матроса позванивали ордена и медали.

— Сколько ж мы еще потом рейсов под бомбами сделали,— хрипло говорил он.— И в Одессу, и в Севастополь. Сколько сбили их, гадов, из наших зениток! А не уцелело судно. В марте сорок второго потопили нас торпедой...

В сорока милях от Херсонеса. Много тогда народу до берега не добралось... А кто жив остался, сразу, в Севастополе, в морскую пехоту попросились. Вот и я, считайте, до Германии от самого Константиновского равелина дошел...

Тогда же я узнал о гибели легендарного парохода «Пестель», вместе с которым погиб и его капитан С.Кушнаренко.

«Пестель» я впервые увидел летом сорок первого года. Мы с матерью должны были эвакуироваться на нем из осажденной Одессы. Но случилось иначе...

В ожидании парохода мы долго томились в переполненном беженцами Доме Красной Армии — красивом, облицованном гранитом здании, с выбитыми взрывной волной парадными дверьми.

Когда начались беспрерывные бомбежки города, в Доме Красной Армии собирали эвакуируемых для отправки в порт.

Оставшись без жилья, разрушенного фа�сь�истскими бомбами, люди ночевали на столах или прямо на полу, подложив под головы котомки и узелки.

С раннего утра стекла здания, заклеенные крест-накрест бумагой, уже звенели от гула вражеских самолетов. Поблизости с раскатистым треском вступали в бой зенитки. В ответ в запорошенных известковой пылью комнатах и коридорах начинали плакать дети, натужно кашляли старики, причитали растрепанные старухи.

Когда налет стихал, у дверей канцелярии, где готовили списки очередной партии эвакуируемых для посадки на пароход, собирались люди.

Как только в коридор, прихрамывая, выходил пожилой комендант и, разворачивая список, надевал очки, все замолкали, внимательно слушая фамилии и названия пароходов. В это время возле канцелярии появлялась худенькая женщина, потерявшая во время бомбежки ребенка. Сначала она тоже внимательно слушала коменданта, а потом тихо спрашивала кого-нибудь:

— Вы не видели мою маленькую девочку?

И вдруг начинала истерически кричать:

— Отдайте, ну отдайте мне мою Люсеньку!

И пока ее успокаивали, заставляя выпить воды, комендант снимал очки и вытирал фуражкой небритое лицо...

В то утро, когда мы покинули Дом Красной Армии и, обходя на улицах баррикады, стали спускаться под Сабанеевым мостом в порт, над крышами домов послышался знакомый тяжелый гул фашистских самолетов, и в городе, как обычно, завыли сирены воздушной тревоги.

Едва мы успели забежать в какую-то подворотню, как рядом с жутко нарастающим свистом взорвалась бомба. В подворотню ударило гарью, стало темно. Незнакомая женщина, прижав меня к себе, зашептала матери:

— Видите, видите, что творится? А если это застигнет нас за маяком? Слышали про пароход «Ленин»? Никто не спасся, никто?

Мать молчала. Но я знал, она ужасно боялась эвакуироваться морем. Слова женщины только укрепляли в ней этот страх.

А поезда не ходили давно...

Тревога длилась долго. В порту, отражая налет, бешено огрызались зенитки.

Когда объявили отбой, мы вышли на улицу и сразу увидели разрушенное бомбой соседнее здание. Возле него уже белела карета «скорой помощи», и санитары несли на носилках окровавленных людей.

«Пестель» стоял на Крымской пристани. За ним, у волнореза, догорала мазутным дымом алкакая-то баржа. На причале чернели обломки разбитых грузовых машин. В воде, рядом с судном, плавали обугленные доски. Но к пароходу, скрипя колесами, тянулись уже повозки с ранеными, громыхали с запряженными лошадьми походные кухни и, обгоняя колонну, пылил крытый брезентом, заляпанный грязью грузовик.

Несколько бойцов в мокрых от пота гимнастерках толкали к пароходу зенитное орудие. На стволе орудия висели противогазы и скатки. За бойцами медленно шли эвакуируемые, успокаивая плачущих детей.

Мать, идя рядом со мной, с опаской поглядывала на небо. А я, шагая рядом, не сводил глаз с парохода. Бушприт его был вытянут, как у парусного судна, стройные мачты, обтянутые вантами, наклонены назад, и весь он, дымя высокой трубой, казался в движении, хотя и был прихвачен швартовами к причальным тумбам.

Несмотря на недавний налет, на пароходе громко тарахтели лебедки, и когда очередной подъем ящиков и бочек повисал над бортом, отводной матрос, посматривая сверху на причал, кричал:

— Эй, на берегу, не стой под грузом, поберегись!

Когда началась посадка, у трапа сразу создалась пробка. И тут на крыле мостика появился моряк с наголо обритой головой. Он закричал в рупор стоящим внизу вахтенным:

— Раненых, раненых и женщин с детьми! Всех остальных потом!

Как я узнал много лет спустя, моряк с бритой головой и был капитаном «Пестеля» С. Кушнаренко.

Мы не эвакуировались из Одессы. Пока мы стояли в очереди к трапу, снова начался налет.

В порту все горело и рвалось. Даже солнце казалось падающей с неба зажигательной бомбой.

Я не помню, как мы оказались на Приморской улице, в заваленном битым кирпичом дворе. Мать толкала меня в душный подвал. Под ногами хрустело битое стекло.

Так мы остались в оккупации.

А Дом Красной Армии в ту же ночь был разрушен от прямого попадания бомбы. Под обломками здания погибло много женщин и детей...

О дальнейшей же судьбе парохода «Пестель» я узнал от механика-наставника Черноморского пароходства, ветерана флота, ныне пенсионера, Анатолия Борисовича Зильберштейна. Я познакомился с ним в 1956 году на судостроительном заводе в Николаеве, во время приемки танкера «Славгород», на который я был назначен четвертым механиком. Анатолий Борисович как бропытный морской инженер возглавлял комиссию пароходства, принимавшую танкер.

Несколько дней мы ходили вдоль черноморских берегов, испытывая механизмы и устройства «Славгорода». После трудного рабочего дня, связанного с приемкой нового судна, Анатолий Борисович находил все же время, чтобы рассказать нам, молодым, о боевых делах моряков торгового флота в годы Великой Отечественной. Все четыре года войны он провел на Черном море, и ему было о чем рассказать.

Работая механиком-наставником, Анатолий Борисович написал несколько книг по эксплуатации судовых дизелей, а уйдя несколько лет назад на пенсию, занялся изучением и пропагандой героической истории Черноморского пароходства. Статьи Анатолия Борисовича о славном прошлом наших судов, о судьбах их экипажей можно часто встретить на страницах газет «Водный транспорт», «Моряк», журнала «Морской флот».

Узнав, что я интересуюсь «Пестелем», Анатолий Борисович рассказал мне вот что:

— До революции пароход назывался «Великий князь Алексей» и плавал на заграничных линиях. Во время гражданской войны и иностранной интервенции работавшие в одесском подполье большевики решили затопить пароход, чтобы белые не смогли угнать его за Босфор. Пароход был затоплен в Арбузной гавани, и белогвардейская контрразведка несколько дней рыскала по городу, пытаясь найти виновных.

После изгнания белых и восстановления в 1920 году в Одессе Советской власти судно было поднято и в память о знаменитом декабристе названо «Пестелем». Летом 1921 года восстановленный самоотверженным трудом одесских судоремонтников «Пестель» открыл Крымско-Кавказскую линию.

К началу Великой Отечественной войны инспекция Регистра СССР ограничила пароходу по его старости район плавания, и он стал ходить между Одессой, Николаевом и Херсоном. Однако Начавшаяся война отменила ограничения мирного времени, и «Пестель» стал в строй сражающихся судов. Уголь для котлов, помимо бункерных ям, стали брать теперь и в грузовые трюмы. Это давало возможность делать дополнительные рейсы с эвакуируемым гражданским населением и ранеными, вывозя их из осажденной Одессы, а потом из Севастополя.

Не будучи санитарным транспортом (пароход в составе экипажа имел всего одного медика), «Пестель» вывез в тыл более 20 тысяч раненых и 12 тысяч мирных граждан — стариков, женщин, детей. Многие из эвакуируемых нуждались в медицинской помощи, и судовому медику помогали все свободные от вахт моряки.

До войны во время зим-него отстоя судно ежедневно проходило заводской ремонт. Теперь все ремонтные работы моряки делали своими силами, часто под бомбежками врага. За свой героический труд экипаж в годы войны неоднократно награждался Почетным вымпелом Наркомата морского флота СССР.

Особенно жестоким бомбежкам пароход подвергался во время обороны Кавказа. Но умелые действия капитана Кушнаренко позволяли «Пестелю» в самых тяжелых боях оставаться на плаву.

Погиб «Пестель» уже в 1944 году, возле Анатолийского побережья. Он был торпедирован фашистской подводной лодкой.

До последнего мгновения Кушнаренко находился на мостике, командуя спасением людей. Сам он спастись уже не смог, его увлек водоворот...

Рассказывая о капитане «Пестеля» как об одном из лучших капитанов Черноморья, Анатолий Борисович упомянул, что Кушнаренко внешне был похож на Котовского, брил голову и носил такие же усы. «Так вот кто кричал тогда с мостика «Пестеля»: «Раненых и женщин с детьми, остальных потом!»— подумал я.

Пусть извинит меня читатель, что последовательность моего повествования иногда нарушается. Я пишу не художественную повесть, где все подчинено сюжету или логике развития характеров героев. Мой очерковый рассказ о событиях прошлых лет перекликается с событиями сегодняшнего дня, поэтому мне приходится, забегая иногда вперед, снова возвращаться в первые послевоенные годы.

Вспомнив, например, старенький товаропассажирский «Пестель», я с гордостью думаю о том, как вырос наш пассажирский флот, имея в своем составе всемирно известные лайнеры «Шота Руставели», «Тарас Шевченко», «Иван Франко», «Максим Горький», «Белоруссия», и другие. А вспоминая суда «Генерал Черняховский», «Адмирал Ушаков», «Краснодар», полученные по репарации, и на которые мы в то время смотрели с восхищением, мне хочется напомнить, что сегодня наши сухогрузные теплоходы, построенные судостроительными заводами Ленинграда, Николаева, Херсона покупают ФРГ, Англия, Швеция, Норвегия и другие развитые капиталистически�ин� страны.

Однажды мы стояли в Гамбурге, куда наши моряки привели купленный одной западно- германской судоходной компанией теплоход советской постройки. Придя в гости к своим товарищам, мы увидели, как новые хозяева ломали комфортабельные каюты команды, делая из них многоместные кубрики. Когда мы спросили, зачем это все, нам объяснили, что в западногерманском флоте матросам отдельные каюты не положены...

Вспоминаю 1946 год. Встретив как-то в Одесском порту соседа по дому Бориса Николаевича Науменко, вернувшегося из Америки на пароходе «Фрунзе», на котором он плавал кочегаром, я узнал от него, что в Нью-Йорке эмиграционные власти, оформляя приход судна, раздали экипажу анкетные листки, где в одной из граф нужно было указать расу. Возмущенные советские моряки оставили эти графы пустыми. Тогда в свою очередь возмутились американцы:

— Вы что, не можете ответить белые вы или цветные?

Пережив страшные годы оккупации, я думал, что унижение людей уже в прошлом. За океаном это оказалось не так...

Мое «сидение на бичу» зимой 1947 года затягивалось. Инспектор меня никуда не направлял. Правда, я немного поработал дневальным на «Березине», подавая в столовой обед и убирая каюты командного состава, потом нес вахту у трапа на теплоходе «Калинин», окалывая намерзший за ночь на палубе лед и завидуя вахтенному штурману, спавшему, завернувшись в тулуп, у себя в каюте. В случае чего я должен был вызвать вахтенного штурмана к трапу звонком. Дней десять я поработал в бункерных ямах парохода «Шахтер», перебрасывая вместе с другими членами экипажа слежавшийся в бункерах уголь, спасая его от самовозгорания. И еще Немного поработал на ремонте теплохода «Тракторист». Но все это было в порту. Как только судно готовилось в рейс, меня отсылали в распоряжение отдела кадров.

Матросы и машинисты, с которыми я перезнакомился у дверей инспектора, советовали пойти пожаловаться в комитет комсомола или попасть на прием к начальству. Но я никуда не ходил, терпеливо ожидая назначения на пароход.

Жаловаться я и в школе не любил, а кроме того, понимал: судов до обидного мало и если «сидят на бичу» моряки, прошедшие всю войну, куда уж жаловаться мне...

Придя однажды утром в отдел кадров, я узнал новость: инспектор фор�ра�ировал экипаж на перегон из Америки буксирного катера.

Коридор отдела кадров шумел, как штормовой прибой:

— Зимой через Атлантику?

— Своим ходом?

-— Наверно, на пароход погрузят, мал ведь!

— Тогда зачем экипаж?

К инспектору нельзя было пробиться. Но когда я все же протиснулся к знакомой деревянной перегородке, Овчинников, оторвавшись от бумаг, снял очки и, устало посмотрев на меня, как всегда, сказал:

— Иди гуляй.

— Сколько же можно гулять?— не выдержал я.

— Понадобишься, позову.

Я вышел в коридор чуть не плача. И тут кто-то сильно хлопнул меня по плечу. Обернувшись, я увидел Витю Гаврилюка.

— На перегон захотел?— засмеялся он.— Я тоже пробовал, не берут. Сказали: молод еще буксиры через океан гонять. Туда в основном демобилизованные идут...

— А «Ворошилов» как?

Виктор сразу .стал серьезным.

— Мать болела, пришлось списаться. Но я скоро на «Анатолий Серов» иду. Стармех обещал, с рейса вакансия у них будет.

Посмотрев на меня внимательно, Витя вдруг присвистнул:

— На кого ты похож! Идем к нам, хоть накормлю.

За скромным обедом у Гаврилюков я узнал, что Витя несколько месяцев ухаживал за больной матерью. Она и сейчас еле ходила по комнате, опираясь на палку.

Мать Виктора страдала болезнью почек. Звали ее Надежда Петровна. Это была худенькая, рано поседевшая женщина с добрыми близорукими глазами. До войны она преподавала в школе, но теперь из-за болезни почти не выходила из дому, получая скромную пенсию.

Отец Виктора погиб на фронте. Когда Виктор был в рейсе, за Надеждой Петровной ухаживали соседи.

Во время оккупации Надежда Петровна была арестована румынской тайной полицией — сигуранцей, которой стало известно, что на квартире бывшей учительницы собирается молодежь. Это были ученики Надежды Петровны, получавшие задания от скрывавшихся в катакомбах подпольщиков.

Надежду Петровну держали в сырой камере, пытали. Но она не выдала никого.

Оставшись один, Витя ходил по дворам колоть дрова и на заработанные деньги готовил матери скудные передачи.

Освободили Надежду Петровну советские солдаты. Никогда не забыть ей день 10 апреля 1944 года и того молоденького бойца в обмотках, который, сбивая прикладом тюремные замки, распахивал двери камер и веселым мальчишеским голосом кричал:

— Свобода, товарищи, свобода!

Болеть Надежда Петровна начала после тюрьмы.

Она не хотела, чтобы Витя плавал. Не одиночество пугало, боялась за сына.

Отец Надежды Петровны, судовой механик Русского общества пароходства и торговли и общества Добровольного флота, плававший до революции на пароходе «Нижний Новгород», погиб при взрыве котла. Фотография молодого красивого мужчины в белом кителе и в щеголеватой морской фуражке висела у Гаврилюков над столом.

Когда отец погиб, Надежда Петровна была совсем маленькой...

— Зачем вы пошли в моряки?— спросила она меня, посмотрев с упреком на сына.— Разве мало интересных профессий на берегу? Кому нужны эти штормы, бури, этот вечный страх? Пожалели бы нас, матерей.

— Мама!— рассердился Виктор.— Люди буксир перегоняют через океан, и то ничего. А у «Серова» домашнее плавание: Поти, Варна, Одесса. Не плавание — курорт!

— Ой, Витя...

И тяжело вздохнув, Надежда Петровна начала убирать со стола.

Экипаж буксира отправили в Америку, и в коридоре отдела кадров наступило относительное затишье. Даже инспектор подобрел и обещал в скором времени послать меня на пароход.

С Виктором я встречался теперь каждое утро. Из-за штормов, разыгравшихся у Кавказского побережья, «Анатолий Серов» задерживался в Поти, и Виктор, потолкавшись в кадрах,тянул меня в порт.

Мы приходили на какое-нибудь судно и просили у вахтенного механика работу: под- раить плиты, протереть трапы, подмести машинное отделение. Мы знали, за это нас накормят, и Витя обязательно оставит что-нибудь матери.

— Только не говори ей, чем мы занимались^— просил он меня.

Если работу найти не удавалось, мы просто бродили по заснеженным причалам и смотрели, как выгружают суда. Или дойдя до пустынного Австрийского пляжа, смотрели на дымивший во льдах «Торос», на синеющий за кромкой льда горизонт.

Кто услышит раковины пенье,

Бросит берег и уйдет в туман.

Даст ему покой и вдохновенье

Окруженный ветром океан.

— Любишь Багрицкого?— спрашивал Виктор.

О море он знал все, что можно было вычитать из книг. А о своем будущем судне, теплоходе «Анатолий Серов», говорил т� в �к, словно проработал на нем всю жизнь.

Особенно любил он рассказывать о боевых делах теплохода. Еще не ступив на палубу «Анатолия Серова», он любил его уже всей душой. В этом, мне кажется, и проявлялся характер настоящего моряка.

От Виктора я узнал, что рудовоз «Анатолий Серов» построили на судостроительном заводе в Николаеве. Их было два однотипных рудовоза, названных именами погибших не-задолго до Великой Отечественной войны летчиков Анатолия Серова и Полины Осипенко.

Теплоход, названный в честь героической летчицы, погиб в самом начале войны. Фашистская авиация потопила его в Днепро-Бугском канале. В трюмах «Полины Осипенко» был груз пшеницы, вывезенной из-под носа гитлеровцев, из Николаева. Пшеница эта долго горела, освещая по ночам фарватер.

«Анатолий Серов» проплавал на Черном море с первого до последнего дня войны. Бывало, конечно, всякое...

12 августа 1942 года у берегов Кавказа на теплоход налетели «юнкерсы». Море вскипало от взрывов бомб. На закопченной надстройке теплохода отразился яростный блеск зенитных залпов. Один самолет, задымив, упал в воду, осыпав судно снопом искр.

Но «юнкерсов» было много. На мостике появились раненые, у кормового орудия был убит комендор.

Вдруг в носовом трюме раздался взрыв. Попавшая в трюм бомба разворотила борт. Теплоход начал тонуть. Покружив над гибнущим судном, «юнкерсы» улетели.

Берег был близко, и капитан К. Третьяков решил посадить судно на мель. Было уже темно, когда «Анатолий Серов» ткнулся носом в грунт.

Ночью военное командование прислало за экипажем буксир. Но капитан заявил, что моряки не покинут судна, а спасут его любой ценой.

В ту же ночь по приказанию Третьякова экипаж перебрался на берег. Было решено: по ночам проводить ремонт, а днем укрываться от самолетов врага в лесной чаще.

Каждую ночь моряки добирались в шлюпке на теплоход. Матросы Батюшков и Шевченко, ныряя с кувалдой в затопленные трюмы, на ощупь находили пробоины и заделывали их чопами, боцман Ерохин и плотник Яровой изготовили специальный пластырь и завели его под развороченный борт, а мотористы во главе с механиком А. Высоцким ремонтировали машину.

Через несколько дней на помощь морякам «Серова» пришли буксир «Дельфин» и небольшой плавкран. На палубе плавкрана стояли мотопомпы. Эту спасательную экспедицию привел начальник морской инспекции пароходства М.И.Григор, который впоследствии стал первым капитаном лайнера «Иван Франко».

С приходом буксира и плавкрана работы по спасению теплохода продолжились с удвоенной силой. 20 августа 1942 года, откатав из трюмов воду, моряки с помощью буксира стянули теплоход с мели. В тот же день, попрощавшись со спасателями, судно своим ходом ушло в Поти.

Это только один эпизод из боевой жизни «Анатолия Серова». А сколько их было в той Длинной и страшной войне!..

Виктора я провожал в рейс холодным мартовским днем. В бухте еще поблескивал лед. Было раннее утро, над морем всходило красное солнце.

Когда «Анатолий Серов» отошел от причала, я вспомнил приметы погоды, которые любил повторять Виктор:

«Если солнце красно с вечера, моряку бояться нечего. Если красно по утру, моряку не по нутру».

Виктора на палубе не было, он уже спустился в машинное отделение.

«Если красно по утру, моряку не по нутру...»

К черту приметы, счастливого плавания, Витя!

В отдел кадров я решил не идти. Все равно инспектор скажет: «Иди гуляй».

Старенький ледокол «Торос», расталкивая на фарватере льдины, дымил так, что портовые чайки были черными от копоти. Улыбнувшись бедным чайкам, я постоял возле новенького портального крана, залюбовавшись ловкостью крановщицы, быстро, как матрос, взбиравшейся по вертикальному трапу наверх. Глянув еще раз за маяк, где в багровом разливе солнца растворялся «Анатолий Серов», я пошел домой.

В дверях меня ждала повестка:

«С получением сего Вам надлежит явиться в отдел кадров Черноморского пароходства к инспектору тов. Овчинникову».

Над словом «явиться» было приписано: «Срочно». Наконец-то!

Увидев меня, инспектор взял повестку и сказал:

— Пойдешь на «Александр Суворов». Кочегаром. Пароход приписан к Мурманску. Позже тебя отзовем.— Заметив мое недоумение, Овчинников добавил:— Человек у них заболел. А ждать, когда пришлют из Мурманска, некогда...

Да, зима кончилась!

Выйдя из отдела кадров, я увидел, как за портовым спуском весело искрится море...

«Александр Суворов» оказался океанским пароходом типа «Либерти». Он был построен в США во время войны. В те годы в Черноморском пароходстве было тоже несколько таких судов: «Баку», «Сухона» и «Михаил Кутузов». Морякам в общем-то нравились эти суда. Котлы у них работали не на угле, а на мазуте, машины были неприхотливы и надежны, и с полным грузом в двенадцать тысяч тонн пароходы эти развивали скорость до 12 узлов, то есть миль в час. (Нормальной скоростью в те годы считалось 8—10 узлов).

Собирали «Либерти» на многочисленных американских верфях в рекордные сроки: как правило, в среднем за несколько недель. И хотя, как говорили моряки, пароходы эти строились на рейс, для доставки военных грузов из Соединенных Штатов в Европу, «Либерти» еще долго плавали и после войны. Последний из них в Черноморском пароходстве пошел на слом лишь в 1971 году.

Мурманчане встретили меня хорошо. Особенно тепло отнесся ко мне повар, дядя Саша. При первой нашей встрече, посмотрев на меня, он покачал седой головой.

С того дня, увидев, что я выхожу из машинного отделения, он сразу звал меня на камбуз и, снимая со сковороды горячую котлету, приказывал:

— Ешь!

— Мне хватает обеда,— говорил Я.

— Ешь!— сердился старик.

Примостившись в уголке камбуза, я уплетал «дополнительный паек», а дядя Саша рассказывал о себе.

Фамилия его была Лапшин. Войну он проплавал на Севере. Летом 1942 года был в печально известном караване «PQ-17», как известно, брошенном английской эскадрой и почти полностью безжалостно потопленном фашистской авиацией и подводными лодками. Несколько дней вместе с американским негром, матросом погибшего «Либерти», провел в штормовом море на спасательном плотике, пока их не подобрали подоспевшие к месту катастрофы советские военные моряки. Отлежавшись в мурманском госпитале, дядя Саша снова ушел в рейс.

Родом он был из Ленинграда. Там, в блокаде, оставались его жена и дочь. После прорыва блокады дочь приехала в Мурманск. Тогда и узнал старый моряк, что жена его умерла от голода.

— А у меня,—дрожащей рукой доставая из кармана белой куртки сигарету, говорил дядя Саша,— а у меня... и тушенка, и бекон, и... А Людочка, дочка, ест и прячет в сумочку кусочки хлеба...

В другой раз он рассказывал, как в апреле 1945 года, когда его пароход, торпедированный в Тихом океане неизвестной подводной лодкой, стоял на ремонте в Сан-Франциско, туда начали съезжаться министры иностранных дел со всех континентов. Это было накануне рождения Организации Объединенных Наций.

В середине апреля в Сан-Франциско пришел дальневосточный теплоход «Смольный». Это пассажирское судно было построено в 1932 году в Ленинграде и до войны работало в составе Балтийского пароходства, обслуживая порты Западной Европы. Дядя Саша плавал на «Смольном», пока судно, перед войной, не передали Дальневосточному пароходству.

В 1933 году пассажиром «Смольного» был знаменитый французский писатель Анри Бар- бюс, и советские повара по просьбе Барбюса готовили ему борщ.

В 1935 году пассажиром «Смольного» был другой, не менее знаменитый писатель, Алексей Толстой. Он ехал на Первый конгресс писателей в защиту культуры, открывавшийся тогда в Париже. Алексей Николаевич беседовал с моряками, интересовался их жизнью, был в машинном отделении, на мостике, заходил на камбуз. Покидая судно, он подарил экипажу несколько своих книг.

А в 1936 году пассажиром «Смольного» был известный тогда уже всему миру комсомолец, чемпион СССР по шахматам Михаил Ботвинник. Он направлялся на турнир в Ноттингэм. За время плавания Ботвинник подружился с комсоргом судна Донским, и когда «Смольный» приходил потом в Лондон, комсорг получал от молодого гроссмейстера письма с результатами турнирных партий, а в ответ писал Ботвиннику о впечатлениях моряков от его игры.

В апреле 1945 года «Смольный» пришел в Сан-Франциско с необычной миссией. На борту теплохода была смонтирована мощная радиостанция, которая должна была обеспечить советскую делегацию, прибывшую на учредительную конференцию Организации Объединенных Наций, надежной и независимой связью с Москвой.

Вторая мировая война шла к концу. Советская Армия штурмовала Берлин, и приход в Сан-Франциско советского пассажирского судна в дни создания авторитетной международной организации, призванной взять в свои руки дело сохранения мира на истерзанной войной планете, естественно вызвал к «Смольному» живой интерес.

Судно ежедневно посещали представители различных американских фирм и компаний. Не было отбоя от газетных репортеров. На борту «Смольного» постоянно устраивались приемы, и администрация теплохода, в помощь своему обслуживающему персоналу, пригласила поваров с нескольких стоящих на ремонте в Сан-Франциско советских судов.

Так дядя Саша снова попал на «Смольный».

Внимание газет привлекло название судна. А когда американцы, благодаря газетчикам, узнали, что теплоход назван в честь здания, в котором находился штаб Великой Октябрьской социалистической революции, откуда Владимир Ильич Ленин руководил восстанием, здания, где он писал первые декреты молодой Советской Республики, желающих попасть на теплоход становилось все больше и больше. С раннего утра у трапа уже выстраивалась длинная очередь.

Люди приезжали семьями даже из других городов. И все просили: хоть кусочек русского хлеба, глоток русской воды...

Но уже тогда, в преддверии разгрома фашистской Германии,находились в Америке люди, не очень радующиеся нашей Победе.

Запомнился такой, рассказанный дядей Сашей, случай.

Как-то на судно явилась группа молодых людей. В отличие от других посетителей, эти американцы вели себя безобразно. Увидев в красном уголке Доску почета, где висели фотографии лучших моряков теплохода, они начали хохотать, тыча пальцами в «немодные» прически наших ребят. В коридоре они демонстративно бросали окурки на сверкающий чистотой линолеум, а заглянув в пассажирский салон, где посетители рассматривали фотографии Смольного и Ленинграда, стали горланить какие-то песни. Вахтенный помощник капитана попросил молодых людей вести себя тише. Но в этот момент стоявший рядом какой-то репортер, обвешанный крест-накрест фотоаппаратами, начал кричать, что «красные» нарушают общепринятые нормы демократии и что пора американцам понять: советский корабль с его показным гостеприимством — трюк большевистской пропаганды!

Только с помощью полицейских удалось унять и выпроводить на берег разбушевавшихся «гостей».

А через несколько дней некоторые члены экипажа нашли под дверьми своих кают листовки: «Красные, запомните, никакими

«Смольными» Америку вам не завоевать! Мы еще вырежем на ваших спинах кровавые звезды!»

Подписи под этими злобными листками не было.

25 апреля 1945 года в здании Сан-Францисской оперы открылась учредительная кЏконференция Организации Объединенных Наций.

А 9 мая в этом же зале узнали о капитуляции фашистской Германии.

Долго под сводами Сан-Францисской оперы гремели аплодисменты. Советских людей поздравляли с Победой...

«Александр Суворов» ушел в рейс. И снова я слонялся по причалам, тоскливо поглядывая на искрящийся синевой горизонт.

Я простудился, недели две провалялся в постели, потом меня послали в колхоз. Вернувшись в город, увидел в порту новый буксир. Он назывался «Циклон». Это был тот самый буксир, который пригнали из Америки.

Смотрел я на «Циклон» и не мог понять, как такое суденышко смогло переплыть океан. Мои сомнения разрешил Витя Гаврилюк. Мы столкнулись на Потемкинской лестнице. Витя загорел, возмужал. Сказал, что матери лучше и она собирается в новом учебном году вернуться в школу. А его на «Анатолии Серове» избрали комсоргом.

— Знаешь, какие у нас показатели, лучшее судно бассейна! «Черноморская коммуна» о нас писала!

Когда я спросил Виктора о «Циклоне», он воскликнул:

— Ты бы видел, как их встречали! Мы как раз из Варны пришли. От Нью-Йорка до Гибралтара их вел на буксире «Генерал Черняховский». А от Гибралтара до Одессы сами шли. Все американские газеты о них писали. В Нью-Йорке думали, что «Циклон» погрузят на палубу «Генерала Черняховского», а когда увидели, что суденышко собирается покинуть порт по воде, не поверили. Спрашивали капитана: «Вы кто, герои или самоубийцы?»

— Откуда ты все это знаешь?—спросил я.

— Статья капитана «Циклона» в газете была. Фамилия его Биюль. Я даже на комсомольском собрании ее зачитал. А помнишь, как мы мечтали на этот перегон попасть?

Это была моя последняя встреча с Виктором.

Весной 1949 года, туманным мартовским утром, теплоход «Анатолий Серов», следуя из Феодосии в Варну, подорвался на мине. Старую фашистскую мину, сброшенную с самолета еще в начале войны, очевидно, сорвало штормом и понесло в море.

К месту аварии подошел ледокол «Торос». Он возвращался в Одессу из Керченского пролива после зимней проводки судов.

С мостика ледокола заметили перевернутую шлюпку. За нее держались шестеро окоченевших людей. Их подняли на борт ледокола. Остальные тридцать четыре члена экипажа «Анатолия Серова» погибли вместе с теплоходом.

Спустя несколько лет спасенный «Торосом» штурман Виктор Тюхтя мне рассказал: когда Гаврилюк оказался в воде, он увидел поблизости спасательный круг. Он мог бы держаться на нем, но отдал буфетчице. Женщина не умела плавать...

С гибелью Вити море словно осиротело для меня.

И все же звало.

Рында теплохода «Львов»

В те годы, когда я начинал плавать, на судах существовала старая традиция: склянки. Их отбивали каждый час, и перезвон склянок в порту придавал особое очарование и морю и кораблям.

По ударам склянок сменялись вахты, начинались судовые работы, объявлялся обеденный перерыв, конец рабочего дня. И недаром в прилегающих к порту кварталах судовые склянки заменяли людям часы.

Особенно мелодично звучали склянки ночью. Их звук, разбегаясь по темной воде, уходил к горизонту, и казалось — звенят не склянки, а с высокого неба скатывается в море звезда...

Одесситы, засиживаясь летними вечерами на Приморском бульваре, прислушиваясь к звону склянок, говорили:

— Это на Платоновском, «Торос».

— А это отбивает полночь «Курск»...

Делом чести каждого боцмана было содержать в идеальном порядке судовой колокол, рынду. Рындой отбивали склянки.

Любой проверяющий, капитан-наставник или инспектор портнадзора, прежде чем начать обход судна, шел на бак и смотрел, в каком состоянии рында. Начищенная до зеркального блеска, она всегда радовала глаз, и почему-то особенно приятно было читать выбитые на ней название и год постройки судна.

Война прервала мирный перезвон судовых колоколов. В июне 1941 года они заговорили новым тревожным языком.

Частые удары рынд предупреждали моряков о близости вражеских самолетов, объявляли боевую тревогу, звали к мщению и печально звенели, когда матросы, сняв бескозырки, хоронили погибших товарищей.

Но как ликующе били склянки 9 мая 1945 года, возвещая о великой Победе над ненавистным врагом!

Сейчас язык склянок забыт. И лишь когда судно снимается с якоря, боцман ударом в позеленевший, давно не чищенный колокол сообщает с бака на мостик, что якорь выбран и можно давать ход. А иногда не делается и этого. Махнут с бака рукой, и все...

За долгие годы плаваний я видел много рынд. Об однбыой хочу рассказать.

Первым судном, на котором я проплавал несколько лет подряд, был теплоход «Львов». В пароходстве о нем ходили легенды. Мирное пассажирское судно, став с первого дня войны санитарным транспортом, было награждено за свои боевые дела орденом Красного Знамени. О тяжелейших походах «Львова» в осажденную Одессу, а затем в Севастополь, о его бесстрашных прорывах в Камыш-Бурун, Керчь, Новороссийск, о дерзкой смелости экипажа, забиравшего из этих пылающих портов раненых, о поразительном умении командира «Львова» Валерия Николаевича Ушакова уходить на старом тихоходном судне от бомб и торпед врага я слышал от многих моряков. Правда, когда я пришел на «Львов», на судне не осталось никого, кто плавал на нем во время войны. Здесь работали моряки, вернувшиеся к мирной жизни с Северного флота, с Балтики, воевавшие в сухопутных войсках. Но они свято хранили боевую славу теплохода, умножая ее поистине героическим трудом.

«Львов» плавал на пассажирской линии Одесса — Батуми. Чтобы показать, в каких условиях работал тогда экипаж, приведу несколько записей из дневника тех лет.

«10.03.48.

Стоим на рейде Евпатории. Дождливая ночь. Качает, с моря идет сильная зыбь. Ждем рассвет. Из-за возможной встречи с минами плаваем только в светлое время суток. В прошлом рейсе возле мыса Фиолент впередсмотрящий заметил мину. Застопорил ход. Капитан вызвал по радио «морской охотник». Мы отошли на безопасное расстояние, и мину расстреляли на наших глазах. Когда осел столб воды, какая-то пассажирка переполошилась:

— Она же могла разорваться возле нас!

Сейчас пассажиры спят, а мы, пользуясь стоянкой, разбираем на правом главном двигателе прогоревший поршень. Руководит работой второй механик Андрей Васильевич Квятковский. У него уставшее лицо, запавшие глаза. Он почти не спит. Андрей Васильевич напоминает мне механика Басова из довоенного фильма «Танкер «Дербент». После вахты он еще долго остается в машинном отделении — снимает диаграммы, регулирует топливные насосы, считает обороты. Моторист Анисимов говорит, что второй механик это Атлант, на котором держатся двигатели «Львова». Анисимов прав. Двигатели старые, изношенные, всю войну они работали без ремонта. И хотя «Львов» после войны стоял в ремонте, двигатели ломаются все равно. Когда случается какая-нибудь поломка, мотористы во главе с Андреем Васильевичем спускаются в машинное отделение как в бой...

14.03.48.

На переходе из Феодосии в Новороссийск разорвало трубу балластного насоса. Вода хлынула на работавший дизель-генератор. Моторист Анисимов бросился на генератор и закрыл своим телом. Так он лежал под холодным водопадом, пока вахтенные не притащили брезент.

Если б не находчивость Анисимова, генератор бы сгорел.

Игоря Анисимова призвали в армию, когда наши войска освободили Одессу. Ранен под Яссами, потом под Будапештом. Я прошу рассказать о боях, а он рассказывает о девушке-санитарке. Она вытащила его из-под обстрела. «Просил фотографию, не дала. Где, говорит, я на всех возьму?»

У Анисимова свой инструмент. Он сам покупает напильники, сверла. «Разве в отделе снабжения допросишься?»

03.04.48.

При выходе из Севастополя намотали на винт кусок троса с какого-то затонувшего корабля. Легли в дрейф. Матросы спустили шлюпку. На ней пошли третий штурман, боцман и матрос Лычков. Пассажиры столпились у борта. С моря надвигается тяжелая туча, шлюпку подбрасывает на волнах, но боцман багром подтянул ее к корме.

Лычков разделся, взял топор и нырнул в воду. Пассажиры забеспокоились: на палубе, несмотря на апрель, холодно даже в пальто. Вскоре матрос показался на поверхности. По-державшись за борт шлюпки, сказав что-то боцману, он снова ушел в воду.

Так он нырял раз пять, пока в шлюпку не вытащили разрубленный на куски трос.

Когда Лычков поднялся на теплоход, пассажиры смотрели на мокрого матроса, как на чудо. На следующий день, на стоянке в Феодосии, Лычков сидел как ни в чем ни бывало на подвеске и красил борт.

Лычков воевал в морской пехоте. Имеет две медали «За отвагу». Матросы говорят, что он лично подбил несколько фашистских танков. Но вспоминать о войне Лычков не любит.

26.04.48.

Новороссийск. Дует норд-ост. Наконец я вижу этот неистовый ветер! Мы еле удерживаемся на двух якорях, подрабатывая двигателями. На палубу страшно выйти. Брызги залетают через светлый люк даже в машинное отделение. Радисты говорят, что в море несколько судов дают «SOS».

В машинное отделение спускается боцман:

— В третьем классе вода!

Андрей Васильевич кричит Анисимову:

— Игорь, давай.

Анисимов с боцманом бегут наверх.

— Что они будут делать?— спрашиваю с тревогой у второго механика.

— Поставят цемент. Видел, сколько на бортах «Львова» заплат? Это все от осколков бомб. Время от времени они открываются, как старые раны...

Вчера был в городе. Новороссийск похож на Севастополь. Это сходство им придала война. Хотя война давно закончилась, везде видны обугленные стены домов, развороченные доты, заросшие бурьяном бомбовые воронки. Как и в Севастополе, люди здесь живут в землянках. Между землянками играют дети и на веревках сушится белье. Как и в Севастополе, здесь много девушек и подростков с лопатами, кирками, тачками. Они расчищают развалины, свозят в кучи мусор. Завидев нас, девушки кричат:

— Эй, моряки, подсобите!

Сдвинув на затылки мичманки и поплевав на руки, мы берем у девчат лопаты...»

Вот такие записи я нашел в старом пожелтевшем дневнике. Листая его уже рассыпающиеся страницы, я нашел еще одну запись и вспомнил еще одного человека этого легендарного судна.

«Мария Степановна Белозерова. Номерная третьего класса. Во время войны — медсестра отряда морской пехоты. Участница обороны Одессы и Севастополя. Хромает, была в плену. Портрет Марии Степановны постоянно на Доске почета».

Я познакомился с ней, как только пришел на теплоход. Мне нужно было получить постельное белье, и я спустился в пассажирские помещения, где, как объяснил вахтенный матрос, находилась бельевая.

Постояв в пустынном коридоре, я услышал из ближайшей каюты голоса. Заглянув туда, увидел женщину, она успокаивала плачущего ребенка. Посреди каюты стояло ведро, к переборке была прислонена швабра.

— Вы новенький?— спросила женщина, вытирая слезы на замурзанном лице вихрастого мальчугана.— Сейчас я дам вам постель. Бельевая хозяйка уехала в прачечную и оставила мне ключи.

Взяв ведро, женщина пошла к двери, я увидел, что она хромает.

Так я познакомился с Марией Степановной.

Мальчонка, которого она успокаивала, оказался сыном какой-то легкомысленной пассажирки. Она «забыла» его у Марии Степановны. Мальчонка несколько рейсов плавал на «Львове», пока за ним не явилась взбалмошная мать.

Доброта Марии Степановны не знала пределов. То она бегала на пристанях за молоком для какой-то больной старухи, то ухаживала за одиноким стариком, а то ругалась с пассажирским помощником капитана, требуя перевести из переполненной каюты третьего класса фронтовика-инвалида.

Об участии Марии Степановны в войне я узнал от помполита.

Он попросил написать ко Дню Победы заметку и подсказал: «Поговори с Белозеровой, она воевала».

Сначала Мария Степановна не соглашалась, то ссылалась на занятость, то советовала написать о других: «Мало ли людей у нас на «Львове», которые воевали!» Потом согласилась: «Ладно, приходи после работы, поговорим».

...Выросла она в Одессе. Война застала ее на каботажном судне, где она работала буфетчицей. Уже во время обороны города Мария прочитала в порту объявление о наборе на краткосрочные курсы медсестер, подала заявление и по окончании курсов была направлена на фронт, в отряд морской пехоты.

С этим отрядом в ночь с 15 на 16 октября . 1941 года покинула она Одессу.

Теперь моряки защищали Севастополь, и где только не приходилось бывать их ловкой, проворной медсестре! Она вытаскивала из воды окровавленных матросов, которые, оставив окруженный фашистами Константиновский равелин, переплывали под пулями Северную бухту. Доставляла на позиции Малахова кургана продовольствие и медикаменты и во время отчаянных флотских атак катила за наступающей матросской лавиной чей-то осиротевший пулемет.

Работала в подземных госпиталях и темными ночами, когда измученное севастопольское небо отдыхало от гула фашистских самолетов, сопровождала в Камышевую бухту раненых, откуда корабли увозили их на Большую землю.

В этой же бухте она оказалась в последние дни обороны Севастополя.

Это были страшные дни. Дорога к Камышевой бухте была запружена колоннами отходящих частей и подразделений. Вместе с войсками уходили из осажденного, разрушенного города старики, женщины, дети. В этом плотном людском потоке медленно двигались переполненные ранеными грузовики и повозки. Многих раненых несли на руках.

Над дорогой густо стояла пыль. И вдруг из этой пыли с ужасающим ревом появлялись фашистские самолеты. Проносясь над колоннами, они в упор расстреливали безЀнѷащитных людей. Убитых никто не убирал, и пыль на дороге была уже не серой, а красной...

3 июля 1942 года Совинформбюро сообщило об оставлении нашими войсками Севастополя.

3 июля 1942 года на Херсонесском мысу, вместе с ранеными, истощенными, страдающими от жажды людьми, Мария Белозерова попала в плен.

Она могла смешаться с гражданским населением, могла снять и выбросить выгоревшую до белизны, соленую от пота флотскую форменку, могла скрыть свою принадлежность к матросскому братству.

Нет!

Вместе с другими пленными женщинами — военврачами, штабными телефонистками, зенитчицами'— всеми, кто был одет в военную форму, ее погнали назад, в Севастополь.

И снова они шли той страшной дорогой.

На их глазах гитлеровцы пристреливали раненых, добивали прикладами падавших в колонках пленных красноармейцев, избивали спотыкавшихся, связанных попарно моряков.

Выстрелы, выстрелы...

И везде — в канавах, возле опрокинутых повозок, в запорошенных пылью кустах — лежали убитые.

Пленниц поместили в полуразрушенном бараке, опутав его колючей проволокой. Затем часть их из Севастополя перегнали в женский лагерь под Николаев. Такой же барак, такая же колючая проволока, те же издевательства. А через месяц ее увезли в Германию и отдали в рабство.

Она стала собственностью жестокой хозяйки, которая за малейшую провинность натравливала на несчастных рабынь злых собак.

Там, в фашистской неволе, покалеченная, Мария Степановна и стала хромать.

В сорок пятом ее освободили советские солдаты. В сорок шестом она снова пришла в пароходство.

Когда я спросил, почему она не пошла снова работать медсестрой, Мария Степановна тихо сказала:

— Я не могу больше видеть людские страдания...

Теперь о рынде Краснознаменного теплохода «Львов».

Будучи членом машинной команды, я завидовал матросам, в чьи обязанности входило отбивать склянки. Но иногда, если судно стояло в порту, вахтенные доверяли это мне. Я бежал на бак и сдвоенным ударом, как это делали матросы, бил в колокол. Слегка оглушенный, я ждал ответ других судов. И они отвечали, вспугивая в бухте чаек...

Когда на «Львове», упросив вахтенного отбить за него склянки, я первый раз поднялся на бак, меня удивила надпись на рынде. Я ожидал увидеть русское название и дату постройки судна. Дату разглядел, но название прочитал с трудом. На рынде латинскими буквами было выведено: «Сиудад де Сарагона».

Я помчался к Игорю Анисимову и вот что узнал.

«Львов» был испанским судном. Когда в июле 1936 года в Испании вспыхнул фашистский мятеж, команда теплохода «Сиудад де Сарагона» встала на сторону республики. Фашисты грозили потопить теплоход, но он был неуловим.

Летом 1938 года теплоход доставил в Одессу испанских детей. Война, всколыхнувшая весь мир, первая в Европе война с фашизмом, продолжалась, но мятежный генерал Франко, получая все возрастающую помощь Гитлера и Муссолини, не останавливался перед самыми кровавыми преступлениями. Блокированная враждебным нейтралитетом США, Франции, Англии и других капиталистических государств, Испанская республика переживала очень тяжелое время.

Доставив на гостеприимный советский берег спасенных от фашистских изуверов детей, капитан и команда пожелали остаться в нашей стране. Возвращение на родину означало для них тюрьму или смерть...

Так теплоход начал плавать по Черному морю, получив впоследствии название «Львов».

И сразу вспомнилось жаркое лето тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Сколько раз нас, пионеров, водили тогда в порт встречать испанских детей! Прямо с трапов черноглазые испанские ребятишки попадали в пылкие объятия одесситов.

«Вива!»

«Но пасаран!»

Этими обжигающими, как само испанское солнце, словами советские люди выражали свою солидарность с отчаянной борьбой почти безоружного народа, мужественно преградившего путь фашизму.

Я хорошо помню сообщения газет, которые читал нам вслух отец. Помню названия испанских городов: Брунете, Уэска, Теруэль, там шли ожесточенные бои с фашистами. Помню очереди у кинотеатров, где показывали кадры кинохроники, снятые в пылающем Мадриде. Помню огромную карту Испании, вывешенную в Городском саду, у которой каждый день стояла сначала шумная, а потом все более сдержанная толпа...

Я увидел Испанию в семидесятых, и сразу вспомнились кадры далеких мальчишеских лет: мужчины и женщины, укладывающие на баррикадах мешки с песком, перевернутые трамваи, ополченцы, разбирающие с грузовиков оружие, встреча советских судов, доставивших сражающейся республике винтовки, танки и самолеты, продовольствие и подарки от советских людей.

Советский народ чем только мог помогал истекающей кровью республике. А сколько добровольцев — летчиков, танкистов, артиллеристов сражались на испанской земле!

А подвиг советских моряков!..

В одном из залов Музея морского флота СССР в Одессе лежат под стеклом красноречивые документы: фотографии членов эки-пажей судов, ходивших в те годы к берегам Испании, мореходные книжки (так назывались тогда паспорта моряков), значки, дипломы, ордена.

Еще было тихо на нашей земле, тихо в наших водах, в портах. Война советского народа против фашистских захватчиков была еще впереди. Но для людей, чьи документы хранятся сегодня в Музее морского флота, она уже шла.

Каждый день из Одесского, Новороссийского и других черноморских портов нашей страны один за другим уходили суда — «Нева», «Зырянин», «Кубань», «Благоев», «Комсомол».

Перед отправкой судов на причалах проходили многолюдные митинги. Советские люди просили моряков передать горячий привет трудящимся Испании, пожелание одержать скорейшую победу над ненавистным врагом.

Уходили суда.

Но возвращались не все...

Пароход «Благоев» под командованием старейшего черноморского капитана Дениса Францевича Каминского шел с грузом продовольствия и подарками для испанских детей в Барселону. Вдруг по курсу парохода всплыла неизвестная подводная лодка. С мостика «Благоева» прочитали семафор: «Экипажу немедленно покинуть судно!» Капитан приказал спускать шлюпки. Но не успели моряки отойти от борта, как в пароход была выпущена торпеда.

Лодка исчезла. А развороченный взрывом пароход затонул на глазах моряков.

После нескольких дней, проведенных в штормовом море, экипаж «Благоева» был подобран греческими рыбаками и доставлен в Пирей. Оттуда на пассажирском судне моряки вернулись в Одессу.

Обо всем, что довелось пережить морякам «Благоева», мне рассказывал бывший кочегар этого парохода Юзеф Маркович Штейнберг. Я плавал с ним на теплоходе «Украина». Юзеф Маркович человек трудной судьбы. После гибели «Благоева» он снова ходил в Испанию, в 1942-м тонул на теплоходе «Абхазия», воевал в морской пехоте, попал в плен, с помощью товарищей бежал из-под расстрела, перешел линию фронта и снова дрался с фашистами. Немало горя пришлось повидать этому человеку. Но когда он рассказывает, как топили беззащитный «Благоев», сжимает от ярости кулаки!

На пути в Испанию был потоплен пароход «Тимирязев».

Потоплен теплоход «Комсомол».

Моряки этого судна, став узниками франкистских пиратов, одними из первых среди советских людей испытали на себе, что несет миру фашизм.

...Случилось это в декабре 1936 года. Теплоход «Комсомол», сделав несколько рейсов в республиканскую Испанию, шел из Поти с грузом марганцевой руды в бельгийский порт Гент.

На рассвете 14 декабря в Средиземном море, недалеко от Алжира, судно было остановлено франкистским крейсером «Канариас». С корабля спустили шлюпки, и вскоре вооруженные мятежники, высадившись на теплоход, учинили в каютах обыск, силой захватили экипаж, а затем подожгли и потопили тепло-ход.

Некоторое время о судьбе моряков ничего не было известно.

Но вот в адрес советского посольства в Лондоне пришло письмо. Его послал житель Брюсселя Анри Корман. Он сообщил, что моряки бельгийского парохода «Президент Франки» были свидетелями пиратского нападения фашистского крейсера на советский теплоход.

Вскоре стало известно, что экипаж «Комсомола» томится в испанской каторжной тюрьме Пуэрто дель Санта-Мария.

Когда в газетах появились эти сообщения, по всей нашей стране прошли многочисленные митинги протеста.

Советские люди требовали немедленно освободить заключенных.

Советское правительство делало все возможное, чтобы добиться освобождения экипажа «Комсомола». Но только в октябре 1937 года, спустя десять месяцев после гибели судна, моряки вернулись на Родину.

17 октября 1937 года в 7 часов утра к причалу ленинградского морского вокзала подошел теплоход «Андрей Жданов». На его борту находилась первая группа вызволенных из фашистской неволи во главе с капитаном Г.Мезенцевым и помполитом А. Кульбергом.

На причале с букетами цветов стояли матери, жены, дети, отцы освобожденных моряков. И как только с теплохода спустили трап, моряки сразу попали в горячие объятия родных и друзей.

На митинге, состоявшемся прямо у трапа теплохода, первым выступил Георгий Афанасьевич Мезенцев. Сдерживая волнение, капитан сказал:

— Здравствуй, дорогая, могучая, счастливая Родина! Здравствуй, советский народ! Ни пытки, ни избиения, ни голод, ни тяжелые кошмарные дни не поколебали в нас преданности Родине и народу. С честью и достоинством, как подобает советским морякам, перенесли мы все муки и испытания...

О гибели теплохода «Комсомол», о судьбе героического экипажа написан суровый и мужественный роман. Он назван именем каторжной тюрьмы — «Санта-Мария».

Автор романа бывший матрос теплохода «Комсомол», а ныне известный советский писатель, председатель Одесского областного комитета защиты мира Иван Петрович Гайдаенко.

В июле 1974 года наша страна отмечала полувековой юбилей морского флота СССР. Торжественное заседание, посвященное этому событию, проходило в Кремлевском Дворце съездов. Когда был зачитан Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Министерства морского флота орденом Ленина, в зал, чеканя шаг, вошел широкоплечий, подтянутый человек в белоснежной капитанской форме. На вытянутых руках нес он алый стяг — знамя Министерства морского флота. Этим знаменосцем был капитан дальнего плавания Георгий Афанасьевич Мезенцев. Именно ему — бывшему капитану теплохода «Комсомол», человеку большого мужества, перенесшему страшные пытки фашистских палачей, руководившему в годы Великой Отечественной войны Черноморским пароходством, принимавшему активное участие в послевоенном восстановлении и развитии флота, именно этому легендарному человеку было доверено внести знамя моряков советского торгового флота в день награждения их высшей наградой Родины.

Я знаю еще одного члена экипажа «Комсомола», тоже бывшего узника тюрьмы Санта- Мария, Николая Васильевича Галиченко. Это удивительный человек. Очень точно ему подходит определение — «рыцарь моря».

Николаю Васильевичу уже за семьдесят, но дома его застать трудно. Почетный работник морского флота СССР, ветеран Великой Отечественной войны и труда, нештатный инструктор комитета плавсостава Черноморского пароходства, Николай Васильевич постоянно бывает на судах, вникает во все нужды моряков и, конечно, старается чем только можно помочь.

Николай Васильевич страстный пропагандист моря. Часто встречаясь с молодежью, он рассказывает о нелегкой, но прекрасной профессии моряка, раскрывает ее значение, престижность и ответственность. И, конечно, делится воспоминаниями о теплоходе «Комсомол»...

Не так давно, в сорок пятую годовщину гибели судна, Николай Васильевич ездил в Москву, был в ЦК ВЛКСМ, хлопотал о выпуске значка в память о легендарном теплоходе, предложив, кстати, назвать одно из строящихся океанских судов гордым именем «Комсомол», встречался с литераторами, студентами, школьниками, молодыми рабочими.

Рассказав мне об этой поездке, Николай Васильевич вдруг добавил:

— Главное, чтобы молодым не пришлось пережить нашу долю...

И тут же, улыбнувшись, завел разговор о своих детях:

— Юрик в Японии, Лерочка где-то в Западной Европе, а Игорек дома. Слышали, как администрация Рейгана выкинула очередной фортель?..

Он имел в виду, что теплоход «Одесса», работавший по долгосрочному контракту на американской круизной линии, неожиданно но требованию американских властей вынужден был прервать контракт. Это случилось под новый 1982 год.

— А в сорок девятом они арестовали в Нью-Йорке «Россию». Тот же почерк...

И Николай Васильевич напомнил давнюю историю.

В 1949 году в Америке был задержан советский пассажирский лайнер «Россия», совершавший регулярные рейсы на линии Одесса — Нью-Йорк. Арест советского судна, содержание под стражей экипажа явились грубейшим произволом, одной из провокационных акций «холодной войны».

Только спустя полгода, благодаря усилиям наших дипломатов, «Россия» вернулась в Одессу.

Свыше двадцати лет после этого случая советские суда не ходили в Соединенные Штаты. Но как только в начале семидесятых в отношениях между нашими странами наметилось потепление, американские суда начали посещать Одессу, Ильичевск, Новороссийск, а наши стали частыми гостями в Хьюстоне, Новом Орлеане, Филадельфии, Нью-Йорке.

Наперекор злобной болтовне вашингтонских пропагандистов о «советской угрозе», тысячи простых американцев, посещая наши суда, открывали для себя Советский Союз, убеждаясь, что советские люди хотят одного — мира и дружбы с народами всех стран.

Тогда же был подписан конраЂракт о круизных рейсах советских пассажирских судов с американскими туристами. Рейсы эти в районе Карибского моря и вдоль восточного побережья Америки до самой Аляски были выгодны для обеих сторон.

И вот — опять такой же враждебный жест!

После встречи с Николаем Васильевичем я вспомнил рейс в Соединенные Штаты на теплоходе «Аркадий Гайдар» в 1977 году.

Целый месяц простояли мы тогда в Новом Орлеане в ожидании груза. На Миссисипи бастовали рабочие элеваторов, потом забастовали докеры. В стране росли цены, и забастовщики требовали прибавки к зарплате.

По утрам мимо стоявших на реке пароходов шел, попыхивая длинной трубой, старенький буксир, и рослый парень, свешиваясь с мостика, кричал в мегафон: «Не допускайте на борт штрейкбрехеров!».

По ночам город был довольно слабо освещен и длинные тени небоскребов мрачно лежали на воде.

Когда забастовка закончилась, к нам начали приходить американцы. Мне нравились их непосредственность и любознательность. Американцев интересовало и как мы питаемся, и во что одеты, и в каких условиях живем. Чувствовалось: за годы «холодной войны» газеты и радио наплели им о советских людях черт знает что!

Наших гостей удивляли и отдельные каюты для каждого члена экипажа, и цветные телевизоры в помещениях команды, и разнообразие кинофильмов, и обилие книг.

Увидев на книжной полке «Особняк» Фолкнера, американцы, пожилые муж и жена, как- то странно посмотрели на жившего в каюте матроса и спросили, каким тиражом издана в Советском Союзе эта книга. Узнав, что тираж .«Особняка» 200 тысяч экземпляров, они воскликнули:

— Невероятно!

Запомнился разговор со стивидором, занимавшимся погрузкой нашего судна. Голландец по происхождению, он много лет плавал штурманом на судах разных стран. Потом, женившись на американке, поселился в Штатах. Наш собеседник признался, что на каких бы судах ему ни приходилось работать, то ли на голландских, то ли на английских или западногерманских, он не расставался с пистолетом. Постоянные стычки между командным составом и матросами, пьяные драки, поножовщина вынуждали его иметь при себе оружие. И не только его, но и остальных офицеров.

— А у вас,— сказал он,— штурман и матрос, механик и моторист работают вмесс, Ђе как товарищи. И обращение у вас друг к другу: «товарищ»...

Стивидор рассказал, что дом его, за который он уже много лет платит рассрочку, находится в 150 километрах от элеватора. Компания, где он раньше работал, обанкротилась, и ему с трудом удалось найти место здесь. Можно, конечно, оставить дом, забрать жену и детей и поселиться поблизости от элеватора. Но есть ли гарантия, что и эта компания не обанкротится?..

Где бы ни приходилось встречаться с американцами, то ли на судне, то ли на берегу, мы видели как искренне радовались многие из них улучшению отношений между нашими странами.

В магазинах нам показывали газеты, где под броскими, типично американскими, заголовками были напечатаны фотографии советских контейнеровозов, стоящих у причалов Филадельфии и Нью-Йорка. А говоря о размещении в США советских заказов, американцы восклицали:

— Это же работа!

Вместе с тем на берегу нам не могли не броситься в глаза приметы «американского образа жизни».

Проходя в обеденный перерыв мимо строящегося в центре города нового здания, мы обратили внимание, что белые и негры, работавшие на стройке, сели перекусить отдельно друг от друга. Так же отдельно рассаживались они в автобусах и трамваях.

На главной улице города Кэнэл-стрит какой-то проповедник, останавливая прохожих, умолял дать хоть доллар на ремонт молитвенного дома. Собрав таким образом несколько монет, он тут же. купил бутерброд и стал жадно есть.

Как-то на причале мы заметили «демонстрантов». В руках они держали плакатики с надписями: «Свободу советским евреям!» Вид «демонстрантов» был жалок: небритые, худые, в рваных ботинках. Встретившись с нами взглядом, они смущенно отводили глаза.

Когда мы рассказали об этом нашим гостям, один американец сказал:

— Эти люди ничего к вам не имеют. Просто у них нет работы. Какая-то сионистская организация и наняла их, долларов за десять в день...

Подбрасывали нам антисоветские листовки. Да и тон официальных газет был не очень дружелюбен. В связи с закупкой нашей страной американского зерна многие газеты писали о «бедственном положении людей в Советской стране». Фактов, конечно, никаких, но что им до этого? В то же время я видел в городском сквере бездомного старика. Он укладывался спать на скамейке, подстелив под себя газеты. Наверняка среди них были и те самые газеты, которые писали о «бедственном положении людей в Советской стране».

Каждый день стоянки в Соединенных Штатах приносил новые, порой удивительные, встречи.

— В моем квартале меня зовут «испанцем»,— сказал грузный седой человек, крепко пожимая нам руки.

Так мы познакомились с американцем, который в тридцать шестом году воевал в Испании в батальоне имени Авраама Линкольна. Назвался он Джоном. В Америке он был репортером, в Испании стал солдатом.

— Самое страшное,— сказал он,— когда после поражения республики я вернулся в Штаты, то увидел — фашистов и здесь хватает. В газету меня не взяли, на дверях моей квартиры кто-то постоянно писал: «Красный». Машину мою подожгли.

Купив подержанный «форд», я стал колесить по стране, нанимаясь на разную поденную работу. Мыл в придорожных ресторанчиках посуду, был рабочим на бойне, в Калифорнии нанимался к фермерам убирать кукурузу. О своих скитаниях по стране написал книгу, но ее никто не хотел издавать. В Испании я легко находил общий язык с поляками, сербами, французами, немцами, со всеми, кто приехал воевать с фашизмом. В Штатах после испанской войны меня мало кто понимал. На одной ферме в Калифорнии я увидел рабочих разных национальностей, хозяин специально нанимал их, чтобы они меньше разговаривали друг с другом...

Американцев долгие годы пугали русскими. Но я видел русских в Испании и никогда не поверю, что ваш народ хочет войны!..

Многие приходившие к нам американцы вспоминали не только годы, когда наши народы были союзниками в общей борьбе против гитлеризма, но и 1933 год, когда правительство Соединенных Штатов, признав, наконец, Советское государство, установило с ним дипломатические отношения.

Один из наших гостей, старик лет семидесяти работал в те годы в Нью-Йоркском порту. Он и рассказал, как в апреле 1934 года в Нью-Йорк прибыло первое советское судно. Его встречали толпы американцев. Кино- и фоторепортеры наняли буксиры, и вся Америка видела потом, как советский теплоход заходил в порт и швартовался к причалу. Советских моряков приглашали в гости, газеты печатали их интервью и фотографии.

— В сорок третьем, плавая матросом,— проандолжал старик,— я был в вашей стране. Видел разрушенный бомбами Мурманск, видел мужество ваших людей. Я очень рад, что вы снова пришли к нам...

Позже я узнал, что первым советским судном, посетившим в 1934 году Нью-Йорк, был теплоход «КИМ», построенный на судостроительном заводе в Николаеве. Вторым пришел в Америку теплоход «Комсомол»...

Читая сегодня в газетах об угрозах американской администрации в адрес нашей страны, слушая по радио и телевидению о рассуждениях американских политиков об «ограниченной ядерной войне», я вспоминаю встречи с американцами и думаю: неужели эти люди, которые так искренне говорили, что наши дети и внуки должны быть навсегда избавлены от ужасов войны, которые сами напоминали молодым нашим морякам о совместно пролитой крови советским и американским народами в борьбе против общего врага — германского фашизма, которые так сердечно жали на прощание нам руки, приглашая снова посетить Соединенные Штаты, неужели они, эти люди, не чувствуют сейчас ответственности за безрассудные действия Вашингтона, не понимают, что пока не поздно, нужно отвести занесенный над миром американский ядерный меч?..

...Возвращаясь из Америки, мы встретили в Средиземном море корабли 6-го американского флота. Глядя на их серо-стальные громады, на расположенные по бортам глухие контейнеры, затаившие тела ракет, на самолеты, густо стоящие на палубе авианосца, я вспомнил, как впервые увидел этот флот в 1958 году. Хмурые, насупленные, устрашающе вращая антеннами радаров, американские военные корабли торопились к ливанским берегам.

Тогда, в июле 1958 года, Соединенные Штаты вопреки элементарным нормам международного права грубо нарушили суверенитет Ливана, высадив в районе Бейрута морскую пехоту.

Вместе с Англией США совершили агрессию в Ливане и Иордании с целью насаждения в этих арабских странах угодных им режимов.

Но эта акция не удалась. Советское правительство, верное политике сохранения мира и принципам невмешательства в дела других государств, потребовало от Вашингтона и Лондона немедленного прекращения агрессии и вывода их войск из Ливана и Иордании.

Были сделаны серьезные предупреждения некоторым другим государствам НАТО, а также Израилю, о недопустимости использоване г�я их территорий и воздушного пространства для переброски войск агрессора.

Тогда же в поддержку независимости арабских государств выступила и чрезвычайная сессия Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций, созванная по инициативе Советского Союза. И в конце 1958 года интервентам пришлось уйти.

...Было время, когда военный флот Соединенных Штатов беспрепятственно господствовал на морях и океанах. И как же были поражены американцы, увидев на морских дорогах мира наши военные корабли!

Помню, как однажды возле Сицилии, устав от беспрерывных облетов американских самолетов, нагло проносившихся над самыми мачтами, мы вдруг увидели наш самолет. Поднявшись с советского корабля он пролетел над нами, приветливо покачав краснозвездными крыльями.

Высыпав на корму, ребята замахали беретами, кепками, закричали «Ура!»

И когда встречаешь теперь в далеком океане наши военные корабли, сердце наполняет гордость. Ведь это же наша слава, идущая от матросов Ушакова, Лазарева и Нахимова, приумноженная матросами броненосца «Потемкин», революционными моряками Октября и моряками Великой Отечественной!

А какой славой овеяны корабли военно-морского флота США? «Славой» разбоя и насилия? Уместно привести здесь признание бывшего начальника экспедиционного корпуса Соединенных Штатов, действовавшего в начале века в районе Карибского моря, генерала Батлера: «Я помогал в 1914 году вернуть спокойствие Мексике в интересах американских нефтяных компаний. Я помогал устанавливать на Гаити и Кубе безопасную обстановку для нью-йоркского банка Нэйшнл Сити Банк. Помогал в 1909—1912 годах наводить порядок в Никарагуа для международного банкового концерна Браун Бразерс. В 1916 году я принес республике Сан-Доминго свет, чтобы можно было видеть американскую сахарную компанию. В 1903 году я помогал Гондурасу созреть для урожая американской банановой компании».

К этим циничным откровениям американского милитариста, использовавшего для своих разбойничьих вылазок и корабли военно- морских сил США, можно добавить захват американцами Филиппин и Кубы, который Владимир Ильич Ленин назвал первой войной империалистического типа, аннексию Пуэрто- Рико, объявленного потом «свободно присоединившейся» к США территорией, сюда же можно добавить многолетнюю оккупацию американцами Панамского канала и зверский расстрел в январе 1964 года мирной демонстрации панамцев, собравшихся на границе зоны канала с требованием возвратить канал законному хозяину — Панаме, сюда же можно добавить и американскую интервенцию в 1954 году в Гватемале, благодаря которой реакционные круги этой страны совершили контрреволюционный переворот, утвердив военно-фашистскую диктатуру, стоившую жизни десяткам тысяч гватемальских патриотов и сюда же можно добавить все последующие действия американских военно-морских сил в Корее, на Кубе, во Вьетнаме, на Ближнем Востоке, на Гренаде...

Да, глядя на американские военные корабли, идущие внушительной кильватерной колонной по вспененному штормовым ветром Средиземному морю, вспоминаешь многое из кровавой истории и современных деяний американского империализма.

....В начале 1983 года мы снялись в рейс на Кубу. Топливо нам нужно было добрать в Испании. По договоренности с испанскими властями суда Черноморского пароходства, следующие в Атлантический океан, получают сейчас бункер в расположенных на выходе из Гибралтарского пролива портах Сеуте или Альхесирас.

Нас направили в Альхесирас.

И вот там произошла встреча, неожиданно связавшая меня снова с теплоходом «Львов».

Якорь мы отдали на рассвете. Над морем еще стояли сонные облака. Гибралтарская скала, напротив которой расположен небольшой уютный городок Альхесирас, темной громадой нависла над бухтой. В предрассветной мгле в бухте виднелись мачты стоящих на гибралтарском рейде военных кораблей. А на вы-ступе скалы, словно чеканя точки и тире, вспыхивал и гас маяк.

Внезапно с реактивным свистом над нами пронеслась тройка истребителей. Засеребрившись в свете маяка, самолеты скрылись за скалой. С кораблей пробежал по рейду и задрожали на облаках резкий луч маяка.

Гибралтар — этот английский страж стратегически важного пролива — не спал...

С восходом солнца прибыл лоцман, и мы пошли в порт.

Как только рабочие, подав с берега шланг, прикрепили его к нашему приемному патрубку, ко мне подошел седой, морщинистый испанец и, поздоровавшись, спросил:

— Можно начинать?

— Конечно.

Спохватившис�то�, я взял его за руку:

— Откуда вы знаете русский язык?

Испанец усмехнулся:

— Я долго жил в вашей стране...

Звали его Мигель. В СССР привезли его в тридцать седьмом. Первым советским городом, оказавшим радушное гостеприимство детям республиканской Испании, была Одесса.

Их поселили в пионерском лагере на Большом Фонтане. Добрые, отзывчивые воспитатели занимали их играми, разучивали с ними под баян советские песни, водили в театры и в кино. По вечерам на берегу моря зажигались для них веселые пионерские костры.

Когда испанцы стройной колонной появлялись в городе, их окружали взволнованные одесситы. Несмотря на протесты воспитателей, их обнимали, целовали, совали в руки сладости. И когда уставшие от городских впечатлений они возвращались в лагерь, у ворот их снова окружала восторженная толпа.

А по ночам Мигель лежал с открытыми глазами и видел пылающий Мадрид. Он слышал сырой запах вывороченной бомбами земли, слышал стоны умирающих и видел санитарную машину, увозившую в госпиталь мать.

Когда бомба попала в их дом, он стоял в очереди за молоком. У него ведь были две маленькие сестрички. Примчавшись домой, он увидел груду дымящихся развалин, мертвых сестричек... Мать еще дышала, но через несколько дней, не приходя в сознание, скончалась и она. А отец погиб, сражаясь с франкистами, еще в самом начале фашистского мятежа.

Из Одессы их повезли в Москву, потом в Ленинград. В Москве он увидел Красную площадь, Кремль, Мавзолей Ленина. Он уже знал -— этот великий человек хотел счастья для всех простых людей. Вместе с другими ребятишками Мигель положил к подножию Мавзолея цветы.

Он стал воспитанником испанского детского дома в Ленинграде. Учился на «отлично», страстно мечтал стать летчиком, ведь, вернувшись в Испанию, он должен был разгромить фашизм. Но фашисты напали и на советских людей. И снова Мигель услышал свист бомб, увидел разрушенные дома, убитых детей.

По возрасту ему рано было на фронт, и он попросился на завод. Там, у станков, остались одни женщины: матери, сестры, жены фронтовиков. Ему, подростку-испанцу, они помогали чем могли. Как бы им самим ни было тяжело, они всегда старались улыбнуться ему, приободрить. А прослушав сводку «Последних

известий», подниин,�али вверх сжатый кулак;

— Не пройдут!

Он отвечал по-испански:

— Но пасаран!

Они не прошли!..

После войны, закончив десятилетку, Мигель поступил в институт. На третьем курсе женился на девушке-испанке, которую так же, как и его, в тридцать седьмом привезли в Советский Союз.

После окончания института они вместе пришли на тот самый завод, где во время блокады он, шатаясь от голода, привязывал себя к станку. Завод дал квартиру, хороший заработок, окружил вниманием. Живи-поживай...

Но жену разыскала мать. Как и многие испанцы, отправившие в Советский Союз детей, она написала в Москву, узнала адрес дочери и начала слать письма, умоляя вернуться домой.

Он не хотел уезжать. Слишком горькой была память о родной земле, да и не осталось там никого. А главное — он сроднился со страной, которая в самые трагические годы жизни дала ему кров, образование, друзей.

Жена настаивала, и в 1956 году на теплоходе «Крым», из того же Одесского порта, он вернулся на родину, где не был почти двадцать лет.

Приняли их холодно. У власти еще стояли те, кто потопил в крови республику, кто как огня боялся «марксистского влияния» вернувшихся на родину людей.

Они поселились в маленьком городке на реке Эбро. Здесь жила мать жены. Когда-то здесь шли самые тяжелые бои...

Он знал: за ним следят. Он знал: в полиции интересуются, где он бывает, с кем встречается, о чем говорит. Но это было полбеды. Беда была в другом. Его профессия инженера-тех- нолога здесь никому не была нужна! Не нашел он работу по специальности и в больших городах. Как объяснил ему один знакомый, вернувшихся «оттуда» старались на работу не брать...

Он нанимался то землекопом, то маляром, то мойщиком автомашин. А знание русского языка пришлось скрывать...

В начале шестидесятых годов он уехал на заработки в Западную Германию. Во времена пресловутого «экономического чуда» туда потянулись люди из разных стран: Италии, Турции, Греции, Португалии. Уезжали и многие испанцы. Так он стал «гастарбайтером», что в переводе с немецкого звучит безобидно: «рабочий- гость». Но, работая на судостроительном заводе в Киле, он постоянно чувствовал неприязнь. Как это было непохоже на отношение к нему советских людей!

Судьба «гастарбайтеров» трагична. Их заманили в Западную Германию в период экономического бума. Но бум прошел, а более трех миллионов иностранных рабочих остались. В ФРГ начали сваливать на них вину чуть ли не за все происходящие в стране экономические неурядицы. Среди гонимых, презираемых «гастарбайтеров» начались самоубийства.

Мигель вернулся в Испанию после смерти Франко в 1975 году. Снова колесил по стране в поисках работы, пока ни устроился в Альхесирасе бункеровать суда.

Мы сидели у меня в каюте. Закончив свой невеселый рассказ, Мигель отхлебнул давно остывший кофе и затянулся сигаретой.

Вдруг он оживился:

— Недавно мы с женой ездили навестить ее мать. Старуха почти не встает. И знаете, кого там встретили? Бывших бойцов интернациональных бригад! Там установлен памятник павшим в боях на Эбро. Об этих боях много писали в свое время Илья Эренбург и Михаил Кольцов. Так вот, туда съехались добровольцы, сражавшиеся в интернациональных бригадах с фашистами. Советские ветераны, американцы из батальона имени Авраама Линкольна, французы, немцы...

Я видел, как русские и американцы посадили рядом два дерева. Когда деревья вырастут, их ветви должны сплестись. И еще я видел, как русский генерал, сражавшийся в небе Испании, и американец, воевавший рядом с ним, обнялись. Вы бы слышали, как им аплодировали!..

В каюту постучал вахтенный:

— Бункеровку закончили. Рабочие отдают шланг.

Мы попрощались на палубе. И пока буксир оттаскивал нас от причала, Мигель все махал и махал рукой — седой пионер тех далеких пламенных лет...

Уже в океане я вышел на корму. Всходила луна и на темной воде ЯРКО желтел ее след. Я раздумывал над встречей в Альхесирасе, и мне почему-то хотелось верить, что судном, которое привезло маленького Мигеля в Одессу, был именно теплоход «Сиудад де Сарогона», мой старый друг, Краснознаменный «Львов»...

Наверное, это маленькое повествование о судьбе «Львова» следует завершить рассказом о том, как провожали ветерана на пенсию.

Было это 11 октября 1964 года. В то утро, дав длинный прощальный гудок, «Львов» отошел от Одессы в свой последний рейс. В пароходстве решили, что на прощание он пройдет по местам своей боевой славы, курсом героических походов в годы войны.

Пассажирами «ЛьвоЃ з�а» были представители общественности и молодежь города-героя Одессы, старые моряки, ветераны войны и труда. На митинге с прощальным словом выступил секретарь парткома морского транспорта Одессы Г.А.Олешкевич, проплававший на Черном море все годы войны, очевидец подвигов легендарного теплохода.

Своего старшего собрата провожали гудками стоящие у причалов пассажирские суда «Феликс Дзержинский», «Литва», «Латвия», «Аджария». Все они появились в Черноморском пароходстве уже после войны. Приспуская флаги, они отдавали почетный салют.

В Севастополе на торжественные проводы «Львова» собрались участники обороны города, матросы и офицеры боевых кораблей, молодежь.

Теплую телеграмму героическому кораблю прислал командующий Черноморским флотом в годы Великой Отечественной войны адмирал Ф.Ф.Октябрьский.

На митинге, у трапа «Львова», выступали ветераны войны, защитники Севастополя. Все они знали, любили, помнили «Львов»!

И снова прощальные гудки.

Этот исторический рейс закончился в Одессе. Здесь директору Музея морского флота СССР были переданы орден Красного Знамени, Грамота Президиума Верховного Совета СССР, подписанная Михаилом Ивановичем Калининым, кормовой Государственный флаг, под которым судно проплавало послевоенные годы, и флаг Военно-Морских Сил СССР, бережно хранимый на теплоходе. Под этим боевым, опаленным в боях флагом, «Львов» прошел все трудные дороги войны.

Среди священных реликвий не было только одной — рынды. Она так и осталась сиротливо висеть на баке, когда «Львов», навсегда попрощавшись с Одессой, ушел на вечную стоянку в Херсон.

Проходят годы...

Но каждый раз, возвращаясь из дальнего рейса, я прихожу к Музею морского флота и подолгу стою у мемориальной доски, вывешенной на фасаде музея.

Раньше я приходил один.

Потом с сыном.

Теперь прихожу с внуком.

На этой доске выбиты названия судов, погибших на Черном море в годы Великой Отечественной войны. И, перечитывая эти названия, запавшие в сердце каждого черноморца, я думаю: вот где надлежало бы висеть рынде Краснознаменного теплохода «Львов». Здесь, рядом с этой доской!

И пусть у этой рынды несут почетную вахту мальчишки из флотилии юных моряков. И пусть отбиваемые м�л альчишками склянки напоминают людям о тех, кто на старых тихоходных судах бесстрашно вступал в смертельную схватку с врагом во имя свободы и справедливости.

И чтобы юные моряки на вопрос «что это за колокол?», гордо вскинув головы, отвечали:

— Это рында Краснознаменного теплохода «Львов»!

Рейсы через Суэц

Бывает — затянется рейс на четыре, пять, а то и на шесть месяцев, настоимся из-за тропических дождей на рейдах портов Индонезии, Малайзии, Филиппин, насмотримся «а блестящие от дождя пальмы, на почерневшие промокшие хижины, на обступившие со всех сторон судно в ожидании выгрузки баржи и джонки.

Снимемся потом на Японию, попадем в Тихом океане в тайфун, когда в грохочущем мраке только и мелькнет иногда в тучах дико оскаленная луна, а поднявшись на мостик, видишь, как судно раз за разом стремительно чуть ли не ложится мачтами на гребни огромных волн...

Зайдем на обратном пути в Сингапур подкрепить взятый в Японии и на палубу груз, снова пройдем штормовой, теперь уже Индийский океан, а вернемся домой — впечатления сглаживаются быстро.

Впереди новый рейс, новые заботы, новые неотложные дела!

А бывает — и океан на всем переходе не очень беспокоит, и страна, куда привезли груз, не очень приметна на карте, да и берег без особых красот—отвесные скалы, скучная бухта, чайки... А западет в память расщепленное давней бомбой дерево, ночной разговор с грузчиками, собравшимися покурить «а корме, улыбка женщины, убаюкивающей в автобусе ребенка, и долго вспоминаешь потом эту далекую, но почему-то ставшую близкой тебе страну...

Таким запомнился мне рейс в КНДР зимой 1982 года.

В порт Чхонджин мы пришли из Японии. Переход там короткий, «о мела пурга, стекла мостика заносил снег и больше суток мы двигались в белом неистовом мраке. Капитан не отходил от локатора, близко гудели встречные суда и, отвечая им, мы сразу сбавляли ход.

Порт открылся огнями на черной воде. Пурга утихла. К нам подошел пограничный катер, и молодой офицер, поднявшись на борт, сказал на русском языке:

— Добро пожаловать в нашу страну!

А утром ветер развел в бухте сверкающую солнцем рябь, снег на сопках потемнел и начался для нас Чхонджин: перезвоном портальных кранов, грохотом судовых лебедок, а после рабочего дня — экскурсиями по памятным местам, знакомством с новостройками, поездками к водопадам и горячим источникам, бьющим из-под земли.

Я просыпался рано и выходил на палубу, когда над морем медленно оживали облака. Остро пахло водорослями. У скал чуть серебрился прибой. Над бухтой стояла такая тишина, что каждый звук — лязг железнодорожных вагонов или хриплый гудок буксира — рождал эхо, а по сонной воде медленно расходились круги.

Всходило солнце, окутывая море золотистым туманом, и когда этот туман исчезал, небо становилось высоким и синим. В бухте плескалась рыба и чайки стаей падали на нее, как снежный обвал.

В первый же день прихода в Чхонджин работники интерклуба повезли нас к братской могиле советских воинов, погибших в августе 1945 года за освобождение Кореи от японских захватчиков.

Над белым обелиском, увенчанным красной звездой, тихо шумели сосны. Далеко внизу поблескивало море. Мы молча стояли у этой могилы и каждый, наверно, думал об одном: о мужестве и благородстве советских бойцов, павших вдали от родной земли.

Сколько я видел таких могил! За долгие годы плаваний я встречал их в Румынии, Болгарии, Албании, Югославии, Польше. Был в Генуе на могиле Федора Полетаева, отдавшего жизнь за свободу Италии, во Франции видел мемориальные доски, на которых рядом с французскими именами участников Сопротивления были и русские имена.

А сколько таких; могил в Австрии, Венгрии, Чехословакии! Всюду, где шел советский воин-освободитель, очищая мир от самого страшного врага человечества — фашизма.

И вот мы у такой же могилы на корейской земле...

Победоносное завершение Великой Отечественной в мае сорок пятого ассоциируется в сознании многих, как правило, с завершением войны вообще. Но был и август сорок пятого. И не только тот, когда по приказу президента Соединенных Штатов Америки Г.Трумэна на японские города Хиросиму и Нагасаки были сброшены атомные бомбы. Был август сорок пятого, когда советские -солдаты и офицеры, как говорится, не отдышавшись еще от боев на Западе, были переброшены на Дальний Восток и здесь освобождали в кровопролитных сражениях от японских захватчиков Южный Сахалин, Курильские острова, города и села Северо-Восточного Кит�ен�я и Северной Кореи.

Немало полегло их в тех августовских боях. Много бессмертных подвигов совершили они.

Вот скупые строки одного из военных донесений того времени.

«Старший краснофлотец А.Н.Комаров в рукопашной схватке уничтожил группу японских захватчиков и водрузил Красное знамя в порту Чхонджин. Будучи раненным, он прикрыл отход роты в момент окружения, бросился на выручку командира. Затем в течение четырех дней трижды раненный, продолжал сражаться с врагом трофейным оружием».

А вот выписка из наградного листа на присвоение звания Героя Советского Союза санитарке 335-го батальона морской пехоты М.Н.Цукановой. Этот батальон тоже освобождал порт Чхонджин.

«В районе Сейсина (японское название порта Чхонджин — А. X.) батальон морской пехоты вел бой с превосходящими силами противника. Ураганный огонь врага вырвал из строя не один десяток героев-моряков, В этом бою вместе с бойцами находилась санитарка Мария Цуканова. Многим бойцам оказала она медицинскую помощь, многих раненых вынесла с поля боя, спасла им жизнь. Будучи раненной в ногу, она не покинула бойцов и, превозмогая боль, оказывала им посильную помощь. Потеряв много крови, тов. Цуканова потеряла сознание, в результате чего попала в руки озверелых японских захватчиков. Японцы издевались над ней, пытаясь выведать у нее наличие наших сил. Но Цуканова не отвечала. Японские бандиты, пытаясь заставить ее заговорить, выкололи ей глаза, изрезали ножами тело. Наши части в ожесточенной схватке разбили японских бандитов и нашли истерзанное тело героически погибшей М.Н.Цукановой.

За исключительный героизм, упорство в выполнении своего долга, безграничную преданность социалистической Родине — красноармеец Цуканова достойна присвоения звания Героя Советского Союза».

Подписано командующим Тихоокеанским флотом адмиралом Юмашевым и членом Военного совета флота генерал-лейтенантом береговой службы Захаровым.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 сентября 1945 года Марии Цукановой было присвоено звание Героя Советского Союза посмертно.

В Чхонджине я познакомился в интерклубе с пожилым корейцем, хорошо говорившим по-русски. От него я узнал некоторые подробности высадки нашего десанта в сорок пятом году.

Когда советские войска, прорвав сокрушительным ударом оборону японской Квантунской армии, начали стремительно продвигаться к югу, власти Чхонджина согнали в порт, на погрузку судов, все мужское население города.

Опасаясь морского десанта, японское командование возвело вдоль берега укрепления и даже на волноломе установило артиллерийские батареи.

Советские торпедные катера ворвались в бухту среди белого дня. Не ожидавший такой дерзости враг открыл беспорядочную стрельбу. Но катера, не сбавляя хода, подошли к причалам, на которые вихрем посыпались наши десантники.

Поливая на ходу из автоматов отступающего противника, советские моряки в считанные минуты были уже на припортовых улицах. Местные жители подбегали к ним и показывали, где укрылись вражеские солдаты.

Но силы десантников были немногочисленны. А японский гарнизон в городе насчитывал около трех тысяч солдат и офицеров. Кроме того, к Чхонджину подходили другие части противника.

С наступлением темноты враг начал окружать десант. Отступив к порту, моряки ожесточенно дрались за каждый дом, за каждый причал. Стрельба не утихала ни днем ни ночью. Оставшись почти без боеприпасов, моряки переходили в контратаки, захватывали у противника оружие и продолжали бой.

В редкие минуты затишья корейцы доставляли советским морякам еду, воду, помогали перевязывать раненых.

Только через несколько дней с моря подошло подкрепление, и наши войска начали высаживаться на удержанные моряками причалы...

Во время нашей стоянки в Чхонджине капитан, побывав в консульстве, привез на судно свежие газеты. Развернув «Правду», я увидел статью Юрия Жукова, в которой он с возмущением писал о раздуваемом в Соединенных Штатах мифе о «советской военной угрозе».

Каким кощунством звучал этот затасканный миф здесь, в Чхонджине, рядом с братскими могилами наших бойцов, воинов-освободите- лей!

И если уже говорить о военной угрозе, то как же тогда расценивать действия самих Соединенных Штатов хотя бы здесь, на Дальнем Востоке, где американская военщина постоянно угрожает миру и безопасности народов этого региона!

Вспоминаю свой первый рейс на Дальний Восток в 1950 году.

Это был бурный год. «Холодная война», развязанная Соединенными Штатами против Советского Союза, грозила вот-вот перейти в «горячую». Советское правительство прилагало огромные усилия, чтобы сохранить мир. Но империалисты США не унимались. Американская администрация, возглавляемая Гарри Трумэном, лихорадочно вооружала армию США, вооружала и страны Западной Европы.

На рейдах французских, бельгийских, голландских и западногерманских портов стояли американские торговые суда, груженные военной техникой.

Народы Европы поднимались на борьбу против безудержной гонки вооружений. Слишком свежи были раны, нанесенные второй мировой войной, слишком свежа была память о гитлеровском нашествии. Газеты каждый день писали о забастовках докеров, отказывавшихся разгружать американские суда. И каждый день в Марселе, Антверпене, Роттердаме, Гамбурге полиция разгоняла демонстрантов, протестующих против планов вооружения Западной Европы.

В том году во всем мире разгорелась борьба в защиту французской девушки Раймонды Дьен, заключенной французскими властями в тюрьму. «Преступление» Раймонды состояло в том, что она отважилась лечь на рельсы, чтобы остановить воинский эшелон!

В тюремной камере Раймонде Дьен исполнился двадцать один год. В этот день она получила тысячи поздравительных телеграмм. Имя смелой француженки было у всех на устах. Оно стало символом сопротивления черным силам войны.

В 1950 году планету облетел «Голубь мира» Пикассо.

1950 год был годом Стокгольмского воззвания.

Стокгольмское воззвание... Страстное движение миллионов людей в надежде защитить мир. Во многих городах и столицах сторонники мира устраивали многотысячные митинги. Молодежь шла мимо правительственных зданий и посольств, неся плакаты с единственным словом: «МИР!» В городах устраивались факельные шествия, в небо взлетали сотни голубей.

Стокгольмское воззвание подписывали французские рыбаки и канадские лесорубы, шахтеры Англии и садоводы Голландии. Рядом с именами простых крестьян и рабочих стояли подписи знаменитых ученых, писателей, известных религиозных деятелей.

В нашей стране Стокгольмское воззвание подписывали на фабриках и заводах, в глухих таежных поселках и в больших городах, в квартирах пенсионеров, на многолюдных ми�ра�ингах и собраниях коллективов, на судах дальнего плавания.

Это воззвание призывало к запрещению атомного оружия, призывало к миру и братству людей.

Вот свидетельство одного из авторов Стокгольмского воззвания, тогдашнего члена Всемирного Совета Мира, лауреата Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» писателя Ильи Григорьевича Эренбурга:

«Произошло чудо: обращение, которое мы приняли в подвальном помещении стокгольмского ресторана, облетело мир. Полгода спустя в Варшаве я увидел француженок, итальянок, аргентинок, гречанок, которые обошли множество домов, стучались во все двери. Помню работницу типографии, итальянку, ее звали Фирмина, она собрала восемнадцать тысяч подписей, она рассказала, как убеждала католичек, монахинь, женщин, боявшихся коммунистов как дьявола. Бразильцы привезли ящики с листочками — неграмотные крестьяне ставили крестики. Представители черной Африки показывали палки с зарубками вместо подписей.

Много лет спустя один из военных комментаторов Соединенных Штатов признавал, что пятьсот миллионов подписей под Стокгольмским воззванием заставили призадуматься президента Трумэна, когда во время корейской войны встал вопрос об использовании атомных бомб».

И все же 1950 год стал годом войны...

В июне 1950 года я шел из отдела кадров с направлением на пароход «Урицкий». Он только вернулся из Италии, где стоял в ремонте, и направлялся в порт приписки Владивосток. Команда на «Урицком» состояла в основном из дальневосточников. Нас, черноморцев, было всего несколько человек. Пароход находился у второго причала Одесского порта, напротив Австрийского пляжа, куда в обеденный перерыв бегала купаться вся команда.

Недалеко от «Урицкого» стояли небольшие суда типа «Тисса», построенные в Венгерской Народной Республике, и тоже готовые к перегону на Дальний Восток. Эти суда были названы именами героев краснодонского подполья, прославленных молодогвардейцев, погибших от рук фашистских палачей. Как и в жизни, они стояли рядом: «Олег Кошевой», «Ульяна Громова», «Иван Земнухов», «Сергей Тюленин», «Любовь Шевцова». Новенькие, пахнущие свежей краской, суда эти чуть покачивались на воде.

Шагая к «Урицкому», я вдруг увидел большую тол