Немецкий дневник

Аркадий Иосифович Хасин

Необходимое предисловие

С детства мать прививала мне любовь к немецкой культуре. От нее я впервые услышал сказки братьев Гримм, баллады Шиллера, стихи Гейне и других немецких поэтов. А по вечерам, если они с отцом не шли в театр или в гости, она садилась за пианино и нашу квартиру наполняла волшебная музыка Моцарта или грозовые раскаты бетховенских сонат.

Мои родители дружили с жившими в Одессе немцами-врачами: доктором Кохом и доктором Гроссом. У доктора Коха я даже был на елке на католическое рождество 25 декабря 1936 года. Было мне тогда 6 лет. Но до сих пор помню полную детей ярко освещенную комнату, пахнущую хвоей елку и веселое потрескивание зажженных на елке свечей.

Доктор Кох и его жена вручали детям подарки. Мне досталась книга с золотым обрезом - сказки Гофмана. И когда слышу по радио или по телевизору вальс Чайковского из балета «Щелкунчика», созданного по гофмановским мотивам, сразу вспоминаю тот далекий рождественский вечер...

В 1937 году доктора Коха и доктора Гросса арестовали. Арестовали и их жен. Всех их обвинили в шпионаже в пользу фашистской Германии, и моя мать носила им передачи, часами выстаивая в длинной очереди под стенами одесской тюрьмы.

О страшной судьбе этих людей я узнал лишь спустя много лет из книги Евгении Гинзбург «Крутой маршрут». Вот что писала она, проведя почти 18 лет в колымских лагерях: «Но пришла война, и все немецкие врачи, отбывавшие заключение на Колыме, были уничтожены «при попытке к бегству». В том числе погиб известный одесский хирург профессор Кох, которого благословляли тысячи спасенных им людей». Та же участь постигла доктора Гросса. Ушли в небытие и их жены. Сталинский террор, загубивший сотни тысяч невинных людей, не пощадил и их...

Мать пыталась учить меня немецкому языку. Но в Германии набирал силу фашизм. Об этом ежедневно писали газеты, говорилось по радио, на уроках в школе. Но, боясь, что дворовые мальчишки, с которыми я играл в футбол и по несколько раз бегал смотреть знаменитый в те времена фильм «Чапаев», будут дразнить меня «фашистом», я заявил, что учить этот язык не буду. Как не пыталась мать меня убедить, что немецкий язык и немецкая культура ничего общего с фашизмом не имеют, я был непреклонен, о чем спустя много лет, жалел...

Я пережил войну, гетто, концлагерь, видел все, что творили фашисты на нашей земле и не понимал мать, которая даже в страшных условиях нацистской неволи, продолжала меня уверять, что немецкая культура ничего общего с фашизмом не имеет. Она верила в светлое предназначение человека и говорила:

- Никогда не поверю, что среди немцев не осталось порядочных людей.

В правоте ее слов мне пришлось убедиться лишь через много лет.

Проплавав долгие годы механиком на судах Черноморского пароходства, выйдя на пенсию, я был избран председателем Ассоциации бывших узников гетто и нацистских концлагерей.

Было это в 1999 году.

Вскоре в Одессе открылось немецкое представительство, и к нам в Ассоциацию пришел с переводчицей директор этого представительства господин Висман.

Узнав о существовании в Одессе Ассоциации, объединившей евреев, переживших ужасы фашизма, господин Висман пришел предложить членам Ассоциации всевозможную помощь.

Мне к тому времени нужна была операция, которая стоила немалых денег. Узнав об этом, господин Висман предложил мне сделать операцию в Германии, пообещав, что все формальности будут выполнены в короткий срок. Так я оказался в стране, давшей миру великих мыслителей, великих музыкантов и великих злодеев.

Меня часто спрашивают, как это я, бывший узник еврейского гетто, переживший все ужасы, которые принес в нашу страну немецкий фашизм, мог поехать жить в Германию? И я отвечаю:

- В Доманёвке, Карловке, Ахмечетке, Богдановке, куда пригоняли из Одесского гетто нас, евреев, нашими истязателями были не немцы, не румыны, а украинские полицаи. И на виселицу тащил меня не немец, а полицай Дорошенко.

Когда в начале лета 1942 года нас пригнали в Доманёвку, Дорошенко объявил: «Жиды, я ваш Бог!», поставил у ног алюминиевую миску и приказал: «Золото сдать! Хто не сдасть, повишу!»

Люди начали подходить к миске и бросать, кто сережки, кто колечко. Мама зашила в мой пиджачок обручальное кольцо отца, который умер в апреле 1942 года в Одесском гетто. И отдавать этому бандиту память об отце я не хотел, поэтому к миске не подошел.

Но потом, при обыске, Дорошенко нащупал это кольцо и потащил меня на виселицу. Моя мама бросилась ему в ноги и, целуя его сапоги, умоляла меня отпустить. Но Дорошенко был неумолим.

Меня спасло то, что у самой виселицы дорогу Дорошенко преградила его жена. «Видпусты дитыну!», - закричала она. «В тэбэ самого диты е!»

Так я остался жив.

Германия покаялась в своих злодеяниях. А бывший президент Украины Ющенко своим Указом возвел бывших полицаев, таких как Дорошенко, в национальных героев! Как это понимать?

В силу разных причин я задержался в Германии надолго, объездив всю страну. Встречи с людьми из разных слоев немецкого общества, размышления над ее нацистским прошлым и сегодняшним днем и легли в основу очерков, составивших эту книгу.

Берлин, май 2005 года

Находясь в Германии, я печатал в русскоязычной прессе очерки о страданиях еврейского народа в годы нацистского господства, основываясь на материалах, которые находил в немецких архивах и на горьком опыте своей жизни. Мои публикации были отмечены премией Европейского бюро Всемирного Конгресса русскоязычного еврейства, я был принят в члены Международной Ассоциации писателей и публицистов, находящейся во Франкфурте на Майне, а когда в мае 2005 года отмечалось 60-летие Победы над фашистской Германией, был приглашен Европейским бюро Всемирного Конгресса русскоязычного еврейства на юбилейные торжества в Берлин.

В приглашении писалось:

«Уважаемый господин Хасин!

С большой радостью мы приглашаем Вас на празднование 60-летия Победы над фашистской Германией, которое состоится 8 мая 2005 года в Берлине.

Ждем Вас 8 мая в 14.00 по адресу: 10783, Берлин, гостиница «Альдеа», Бюловштрассе,9.

С глубоким уважением, Директор Европейского бюро Всемирного Конгресса русскоязычного еврейства Лариса Сысоева».

В Берлине я был впервые. Поэтому, сойдя с поезда на вокзале «Зоо», который находится рядом со знаменитым Берлинским зоопарком, купил в газетном киоске план города, нашел на нем улицу Бюловштрассе и пошел в гостиницу пешком.

Для меня Берлин был не просто городом. В годы войны и перенесенных в те годы страданий, само это слово означало слезы, кровь, смерть.

Отсюда страшным злом расползался по миру фашизм. Здесь замышлялись зловещие планы мирового господства. Здесь разрабатывался план «Барбаросса», план, нападения на Советский Союз. Здесь создавались проекты лагерей смерти - Освенцима, Майданека, Бухенвальда, Маутхаузена, Дахау, Треблинки и других. И отсюда шли приказы по уничтожению европейского еврейства.

И мог ли я думать в 1941 году в оккупированной фашистами Одессе, видя повешенных, расстрелянных, умерших от голода и сыпного тифа, и сам в свои одиннадцать лет не раз умиравший в гетто от холода, холода и побоев полицаев, мог ли я тогда думать, что вот так, в солнечный майский день, буду свободно идти по этому городу, направляясь в гостиницу «Альдеа» отмечать юбилейные торжества по случаю 60-летия Победы над фашистской Германией?!

Я шел по чистым, ухоженным берлинским улицам, по которым неслись потоки сверкающих на солнце машин, смотрел на бесшумно скользящие по рельсам длинные, как поезда, раскрашенные рекламами берлинские трамваи, рассматривая многоэтажные дома, балконы которых были увиты гирляндами цветов, смотрел на идущих мне навстречу берлинцев, многие из которых вели на поводках добрых, словно улыбающихся собак, и вспоминал другой, много раз виденный в кадрах кинохроники, Берлин мая 1945 года.

Разрушенные бомбами и снарядами дома, хруст стекла и щебня под ногами бегущих вдоль стен советских солдат, развороченные рельсы, перевернутые трамваи, обгоревшие автобусы, дым пожарищ, стрельба и непрерывный гул рвущихся к Рейхстагу и к Имперской канцелярии советских танков.

Гул последнего боя той страшной и долгой войны...

По дороге в гостиницу на одной из берлинских улиц мое внимание привлекла витрина небольшого магазина. Среди выставленных в витрине открыток я увидел одну - с видом Рейхстага 1945 года. Взобравшись на купол здания фашистского парламента, советский солдат вывешивал над ним красное знамя Победы. Это было 30 апреля 1945 года. И снимок этот, сделанный военным фотокорреспондентом «Правды» Евгением Халдеем, обошел в те дни газеты всего мира.

Купив эту открытку, я, как с пропуском, вошел с ней в вестибюль гостиницы «Альдеа». Он был полон народа. У входа в вестибюль меня встретила приветливая девушка, сверила мое приглашение со своим списком и провела в рестЁооран, где кормили приехавших в Берлин на юбилейные торжества людей.

Вручив мне программу торжественных мероприятий и пожелав приятного аппетита, девушка ушла.

В программе писалось:

«План проведения мероприятий «День Победы» 8 мая 2005 года.

В Европе День Победы отмечается 8 мая, так как акт безоговорочной капитуляции фашистской Германии был подписан 8 мая 1945 года в 22 часа 45 минут. В Москве было 00 часов 45 минут 9 мая. Поэтому из-за разницы во времени в Европе этот день отмечается 8 мая, а в России и в других странах СНГ 9 мая.

Далее шел такой текст:

«В соответствии с нашей программой проведения торжественных мероприятий в Берлин съедутся приглашенные Всемирным Конгрессом русскоязычного еврейства ветераны Великой Отечественной войны: и бывшие узники нацистских концлагерей и гетто, живущие в Германии.

В 16 часов все поедут на памятное место (Мемориал жертвам Холокоста). Будет возложение венков. Далее все ветераны будут доставлены в концертный зал «Урания». Там будет установлен макет Рейхстага, на котором все смогут расписаться - дошел до Берлина - и сделать фото на память.

В 18.30. начнется гала-концерт, на котором будет представлена музыкально-художественная композиция по мотивам военных лет, сопровождающаяся военной кинохроникой, а также выступления артистов из Израиля, России, Германии. По окончании концерта торжественный банкет. По окончании церемоний все отвозятся автобусах в гостиницу. Утром 9 мая автобусная экскурсия по Берлину.

Директор Европейского бюро Всемирного Конгресса русскоязычного еврейства Лариса Сысоева».

Все было так, как писалось в программе. Только возложение венков состоялось не у мемориала жертвам Холокоста, а у памятника советским воинам, павшим при штурме Берлина.

Открытие Мемориала было перенесено на несколько дней позже, и я задержался в Берлине, чтобы присутствовать при этом событии.

В те дни об открытии Мемориала жертвам Холокоста писали все газеты Германии.

Вот, например, заметка, напечатанная в выходящей в Берлине на русском языке еврейской газете «Алеф»:

«Мемориал жертвам Холокоста - уникальное архитектурное сооружение, не имеющее аналогов в мире. Мемориал, который занимает площадь в 13 тысяч квадратных метров, состоит из 2751 бетонных плит, на которых выгравированы имена жертв Холокоста.

Мемориал, открытие которого намечено на 9 мая 2005 года, в день окончания Второй мировой войны, создан по проекту американского архитектора Питера Эйсенмана, родившегося в 1932 году в еврейской семье.

На днях была установлена последняя плита Мемориала, и по этому поводу его создатель заявил, что безмерно счастлив, поскольку его детище, имевшее поначалу множество противников, ныне вызывает едва ли не единодушное восхищение.

Все немецкие газеты широко освещают окончание работ по возведению столь оригинального Мемориала, называя стройку политическим событием. И во всех газетах упоминается имя героической женщины Леи Рош, которую можно считать соавтором Мемориала.

17 лет отдала Лея Рош борьбе за то, чтобы этот Мемориал появился в центре немецкой столицы. Она гордится, что Мемориал построен именно там, где находилась рейхсканцелярия Гитлера».

Заинтересовавшись историей создания этого Мемориала, я прочитал много материалов на эту тему в газетах и журналах.

И вот, кратко, эта история.

В 1989 году немецкая тележурналистка, еврейка Лея Рош, снимая для немецкого телевидения репортажи из жизни Израиля, посетила в Иерусалиме музей Катастрофы еврейского народа «Яд ва-Шем».

Потрясенная увиденным, она поставила себе цель: создать в Берлине памятник уничтоженным евреям Европы.

По приезду домой она создала инициативную группу, которая начала проводить ее идею в жизнь.

Узнав об этой идее по телевидению и из газетных статей, в поддержку создания в Берлине такого памятника выступили известные в Германии люди - бывший канцлер Германии Вилли Брандт, ставший в Варшаве на колени перед памятником героям восстания в Варшавском гетто и воскликнувший: «Простите нас!», лауреат Нобелевской премии по литературе Гюнтер Грасс и многие другие.

Поддержал эту идею и тогдашний канцлер Германии Гельмут Коль. Именно он выступил с предложением строительства не памятника, а целого Мемориала. По настоянию Коля правительство выделило под будущий Мемориал жертвам Холокоста большой участок земли в районе Бранденбургских ворот там, где находилась рейхсканцелярия Гитлера.

Вскоре был объявлен конкурс проектов. Он проходил в 1994 году и собрал 528 работ. Жюри назвало победительницей берлинскую художницу Христину Якоб Маркс. Она предложила выгравировать па огромной бетонной плите имена миллионов убитых евреев. Но решение жюри удивило многих, в том числе и канцлера Коля. Он отменил этот проект, назвав его «гигантской могильной плитой».

В 1996 году был объявлен второй конкурс. Проекты отбирала комиссия экспертов, и только после этого в 1997 году открылся сам конкурс.

На этот раз из отобранных 25 работ жюри остановилось лишь на четырех. Это были работы американского архитектора Питера Эйсенмана, берлинского архитектора Даниэля Либенскинда, по его проекту построен в Берлине Еврейский музей, парижанина Йохена Герца и берлинского скульптора Гезины Вайнмюллер.

Рассмотрев проекты-финалисты, канцлер Гельмут Коль выделил, как наиболее перспективный, проект Питера Эйсенмаиа, но потребовал его доработки. Коль встретился с архитектором и объяснил ему свое видение будущего Мемориала. Питер Эйсенман согласился с канцлером и принялся за доработку своего проекта.

Тем временем политическая ситуация в Германии изменилась. Летом 1998 года должны были состояться парламентские выборы. Предвыборная борьба набирала темпы, и проект Мемориала жертвам Холокоста стал одним из орудий в этой борьбе.

Партии, выступающие тогда против правящей коалиции, стали требовать отмены решения строительства Мемориала жертвам Холокоста в центре немецкой столицы. Самым ярым противником этого строительства стал бургомистр Берлина Дипген. Ему страстно возражала в своих телепередачах Лея Рош. Бургомистра начали поддерживать неонацисты, угрожая Леи Рош расправой. Но мужественная женщина не сдавалась, продолжая сражаться за свою идею. Тем более, что проект Мемориала, созданный Питером Эйсенманом, был поддержан канцлером Колем.

После окончания выборов и прихода к власти в Германии нового канцлера Герхарда Шрёдера, ситуация со строительством Мемориала стала неопределенной. А бургомистр Берлина и его сторонники продолжали настаивать на отмене строительства.

В Бундестаге разгорелись споры. Одна часть депутатов была за строительство, другая против. А Лея Рош продолжала телевизионную войну, привлекая в ря�ыс�ы сторонников строительства Мемориала все больше и больше немецких граждан.

И тогда был предложен третий конкурс проектов. Он состоялся в 1999 году.

И снова победителем оказался Питер Эйсенман.

Заключительные слушания в немецком парламенте по строительству Мемориала прошли в том же году, и строительство, не без помощи телеобращений Леи Рош, поддержало большинство депутатов.

Вот такая непростая история.

Непростым был в Берлине и день 8 мая 2005 года. В этот день в столицу Германии была стянута целая армия полицейских. События ожидались непредсказуемые.

8 мая неонацисты собирались прошествовать мимо Мемориала жертвам Холокоста со своими знаменами и антисемитскими лозунгами. Эти новоявленные фашисты являются членами национал- демократической партии Германии, созвучной но духу гитлеровским национал-социалистам.

Как отмечала накануне празднования 60-летия Победы над фашистской Германией влиятельная немецкая газета «Ди Вельт»: «Почти каждый молодой немец из восточной Германии (бывшей ГДР) голосовал в сентябре 2004 года за эту вновь созданную партию неонацистов. Эта партия организует для юных бритоголовых рок-концерты и политические диспуты, которые проводятся в «центрах политпросвещения». И что самое печальное, помимо молодежи в эту партию вступают врачи, адвокаты и предприниматели».

Читая такие статьи, не удивляешься тому, что в современной Германии, несмотря на законы запрещающие фашизм, можно видеть стены синагог с антисемитскими лозунгами и намалеванными на них фашистскими знаками и оскверненные еврейские кладбища.

Но те немцы, которые хорошо помнят минувшую войну, и молодежь, отвергающая идеи нацизма 8 мая 2005 года буквально грудью стали на пути шествия колонны неонацистов и тем пришлось остановиться.

Живая цепь людей с поминальными свечами в руках выстроилась по обе стороны центральной улицы Берлина Унтер-ден-Линден, не пустив молодых фашистов к: Бранденбургским воротам, недалеко от которых выстроен Мемориал.

Когда я увидел эти номинальные свечи, увидел решительные, гневные лица людей, не желающих возрождения в Германии фашизма, мне снова вспомнились кадры кинохроники 1945 года.

Тогда здесь, под Бранденбургскими воротами, брели солиндаты и офицеры разбитой советскими войсками гитлеровской армии. Брели обманутые, измученные люди. Сгорбившись, в изодранных мундирах, брели они в состоянии подавленности и безразличия, побросав оружие.

И здесь же, недалеко от Бранденбургских ворот, лежал вынесенный советскими солдатами из рейхсканцелярии Гитлера обгоревший труп министра пропаганды гитлеровского правительства доктора Геббельса. Вылезшие из подвалов и других укрытий берлинцы молча смотрели на одного из главных виновников своих бедствий. Это он 11 мая 1933 года, после прихода фашистов к власти, зажег в Берлине первый книжный костер, в который бросались книги великих писателей и мыслителей, чьи произведения не вписывались в фашистскую идеологию.

В этом чудовищном костре пылали книги немецкого классика Лессинга, автора «Натана Мудрого», Ремарка, Стефана Цвейга, Гейне, Томаса и Генриха Маннов, Альберта Эйнштейна, Эмиля Золя, Джека Лондона, Андре Жида, Мопассана, Зигмунда Фрейда. «Тот, кто сжигает книги, будет сжигать и людей», - это предвидение Генриха Гейне сбылось в кровавой практике немецкого фашизма.

Это он, Геббельс, министр пропаганды в гитлеровском правительстве, выступал с пеной у рта на многотысячных митингах с антисемитскими речами, после чего поджигались и рушились в Германии синагоги и начиналось невиданное в истории уничтожение еврейского народа.

И это он, Геббельс, назначенный Гитлером комиссаром обороны Берлина, когда советские войска были уже на подступах к немецкой столице, врал до последнего вздоха, что Берлин останется немецким, обрекая на неминуемую смерть своих сограждан, приказывая вешать солдат и офицеров, которые, поняв бессмысленность сопротивления, бросали оружие.

Боясь, как и Гитлер, попасть в плен к советским войскам и понимая, чем грозит ему этот плен за совершенные злодеяния, Геббельс принял яд, предварительно распорядившись сжечь его труп.

Но Геббельс уничтожил не только себя. Он заставил покончить собой и жену, которая перед смертью отравила шестерых своих детей.

Смертоносные средства, которыми фашисты умертвляли свои жертвы, вернулись к своим создателям...

Официальное открытие Мемориала жертвам Холокоста состоялось 10 мая 2005 года.

В этот день в Берлин съехались главы многих государств. Подходы к Мемориалу были перекрыты полицией. Но на огромных телевизионных экранах, установленных на улицах немецкой столицы, можно было видеть и слышать выступавших.

Открывая торжественную церемонию, председатель Бундестага Вольфганг Тирзе сказал:

— Этот Мемориал немцы возвели для себя. Его нельзя будет проигнорировать, отвести от него глаза, остаться равнодушным. Он - наша история.

Я стоял в толпе берлинцев на Александерплац и слушал выступавших.

Со скорбными словами выступил тогдашний канцлер Германии Герхард Шрёдер. Подойдя к микрофону, не в силах справиться с волнением, он несколько минут молчал. За ним взял слово тогдашний президент Польши Александр Квасневский. Выступил и прилетевший в тот день в Берлин тогдашний президент Украины Виктор Ющенко.

За главами правительств выступила бывшая узница Освенцима. Я не запомнил ее фамилию. Но хорошо помню, что когда эта старая женщина, задрав рукав платья, показала вытатуированный на руке лагерный номер, стоявшая возле меня молодая немка разрыдалась...

Из Берлина я должен был уехать 11 мая, вечером. А утром того дня решил снова пойти к Мемориалу.

По городу только прошли поливальные машины. Воздух был пропитан влажным запахом улиц, и на плитах Мемориала, словно слезы, блестели капли воды.

С чувством непередаваемой скорби я подошел к огромному волнующемуся морю черных траурных плит.

Шесть миллионов убитых...

Казалось, все они покоятся здесь, в центре немецкой столицы, напоминая Берлину, Германии, всему миру о злодеяниях фашистов.

Я начал ходить между плитами и внезапно почувствовал страх. Со мной начало происходить что-то странное. Меня начало шатать, как пьяного. Куда бы я ни повернулся, натыкался на очередную плиту. Путь к свету, к жизни был закрыт.

Вдруг кто-то взял меня за руку. Вздрогнув, я оглянулся. Рядом со мной стояла пожилая немка.

— Не бойтесь, - улыбнулась она, - идите за мной.

Женщина вывела меня к Бранденбургским ворогам. Возле них стоял полицейский. Почувствовав себя в безопасности, я облегченно вздохнул.

Понимая мое состояние, женщина сказала:

— Я хожу здесь с рассвета. У этих плит рождается особое чувство одиночества и безысходности, �ду�оторое испытывали ни в чем не повинные люди, ставшие жертвами извергов. Это ужасно...

Пожелав мне приятного дня, женщина ушла.

А я продолжал стоять, прислушиваясь к Мемориалу. Мне казалось, я слышу набегающий гул штормовых волн. Вот-вот они докатятся сюда, подхватят меня и унесут, как были унесены в небытие миллионы безвинных жертв, в память о которых выстроен этот Мемориал...

Словно ища спасение, я посмотрел на полицейского. Он подошел, улыбнулся и спросил, нужно ли мне в чем-то помочь.

— Нет, нет, спасибо, - торопливо ответил я.

Полицейский тоже пожелал мне приятного дня и отошел. До поезда было еще далеко, и я решил побродить но Берлину.

Миновав Рейхстаг, на ступенях которого несмотря на ранний час толпились туристы, желавшие осмотреть это историческое здание с огромным прозрачным куполом, куда экскурсантов поднимают на лифте, вспомнив знаменитые надписи, сделанные советскими солдатами и офицерами в победном мае 1945-го на колоннах того, еще фашистского, Рейхстага, я вышел на набережную реки Шпрее и пошел вдоль ажурного парапета.

Солнце уже золотило реку, умножая красоту теплого майского дня. Я шел, любуясь сиянием магазинных витрин, распустившейся в палисадниках сирени и нарядными вывесками кафе, столики которых уже были вынесены на набережную.

По реке с реактивным гулом проносились изящные прогулочные катера, а почти рядом с парапетом набережной пыхтел волоча груженные баржи трудяга-буксир. Ветер трепал на буксире законченный флаг, гонял по набережной прошлогодние листья и задирал на столиках кафе разноцветные скатерти.

И снова вспомнились кадры кинохроники 1945 года.

По этой, реке, вздымавшейся фонтами воды от взрыва снарядов, плыли сбежавшие из берлинского зоопарка обезумевшие слоны, носороги, тигры. По набережной, стреляя на ходу, бежали в сторону Рейхстага советские солдаты.

А из оконных проемов уцелевших домов свешивались белые простыни и наволочки. Это отчаявшиеся берлинцы, не ожидая официального приказа о капитуляции, торопились вывесить белые флаги...

Идя по набережной, я вдруг увидел на дверях одного ресторанчика надпись: «Здесь говорят по-славянски».

«Тут и передохну», подумал я и попросил у подбежавшего официанта кружку пивера.

— Темного, светлого? - спросил по-немецки официант.

— А как же надпись? - удивился я, показав на дверь.

Официант, молоденький паренек, рассмеялся:

— Так то наш хозяин, господин Карабаич. Он хорват и говорит на славянских языках.

— Карабаич? А можно с ним поговорить?

— Разумеется.

Через минуту я уже обнимался с давним своим приятелем Анте Карабаичем, с которым познакомился и подружил на Адриатическом море в небольшом югославском городке Кралевица, где летом 1984 года стоял на ремонте мой теплоход «Аркадий Гайдар».

Я не верю в чудеса. Верю в могущество случая. И встреча с Карабаичем в Берлине, на набережной Шпрее 9 мая 2005 года в день 60-летия Победы над фашистской Германией подтвердила эту веру.

Не буду описывать все, что выставил по такому поводу на стол мой друг. Расскажу лишь историю нашего знакомства.

Летом 1984 года теплоход «Аркадий Гайдар», на котором я плавал старшим механиком, пришел на ремонт в Югославию, в город Кралевицу, на судоремонтный и судостроительный завод имени маршала Тито.

Живописная Кралевица находится на побережье Адриатики в глубине огромной бухты. Берега бухты застроены цехами и причалами завода, на котором строят суда - от мощных буксиров, обслуживающих нефтяные вышки, до огромных пассажирских паромов. Здесь же ремонтируют флот под флагами разных стран

Берега бухты окаймляют горы, на вершинах которых постоянно клубятся облака. И когда восходит солнце, облака бросают золотистый цвет на море и на стоящий у причалов флот.

Когда мы пришли в Кралевицу и оформили необходимые формальности, на судно поднялся парень огромного роста. На вид ему было лет двадцать пять. Назвавшись шефом объекта, то есть, прорабом нашего судна, он попросил вахтенного штурмана провести его к старшему механику. То есть, ко мне.

Войдя в каюту, гость протянул могучую руку:

— Карабаич.

Сев в стоящее напротив моего письменного стола кресло, он попросил ремонтную ведомость. Я предложил чашечку кофе, но гость мотнул головой:

— Нет. Надо начинать ремонт. А кофе еще попьем.

Все это он произнес на русском языке.

Я спросил:

— Где вы так освоили русский?

Карабаич засмеялся:

— А на ваших судах! Помимо русского, знаю польский и болгарский. Закончу ремонт вашего судна и поеду в Германию. Учу сейчас немецкий. Немцы приглашают гастарбайтеров. У них можно хорошо заработать.

Взяв ремонтную ведомость, он встал:

— Пойду. Рабочие ждут.

Вскоре после его ухода на судне начались ремонтные работы. Для меня это было удивительно. Ведь когда мы становились на ремонт в Одессе или Ильичевске, только на согласование ремонтной ведомости с представителями завода уходило не меньше недели. Еще неделя уходила на устранение предписаний пожарной охраны, без которых нельзя было начать сварочные работы.

А потом моя каюта превращалась в проходной двор. Кого только в ней не было в течение рабочего дня! Мастера цехов, бригадиры слесарей, трубопроводчиков, такелажников, мастера отдела технического контроля, пожарные инспекторы, инспекторы по технике безопасности, контролирующие ремонт инженеры пароходства, инженеры Регистра. И всем нужно было что-то объяснять, доказывать, чуть ли не по каждому пункту ремонтной ведомости спорить до хрипоты, и подписывать десятки всевозможных бумажек!

Здесь же, в Кралевице, на заводе, где у причалов стояли десятки судов, всем ремонтом нашего судна ведал один человек - шеф объекта. Кроме него за все время ремонта я больше никого в своей каюте не видел. Только инженеров Регистра, которые но окончанию ремонта выдали нам документы на годность к плаванию.

Кроме того, что Карабаич согласовывал с цехами и решал все вопросы нашего ремонта, по воскресным дням он возил нас, за счет завода, по различным экскурсиям. То показывал нашему экипажу столицу Хорватии Загреб, то чудо Адриатики древний Дубровник, а однажды повез в близкую с Кралевицей Риеку, в Оперный театр.

Но однажды, зайдя ко мне, обычно веселый, деятельный Карабаич был непривычно молчалив и чем-то озабочен.

— Получил нагоняй от начальства? - спросил я.

— Нет. С начальством все уреду.

«Все уреду» по-хорватски означало - «все в порядке».

— Но сегодня ты не такой, как всегда!

Карабаич тяжело опустился в кресло, достал из мятой пачки сигарету, долго разминал ее в пальцах и, так и не закурив, сказал:

— Сегодня годовщина казни нацистами моего деда. Он партизанил с Тито. Идем после работы, помянем его.

В конце рабочего дня Карабаич зашел за мной. Миновав заводскую проходную, мы поднялись по крутой улочке в гору и вскоре уже сидели в небольшой корчме, по-хорватски «крчме».

Из окон этого старого с низким законченным потолком помещения видна была бухта, уходившая взволнованной синевой к туманному горизонту.

Здесь, в этой видавшей виды корчме, за бутылкой доброго долматинского вина я и узнал печальную судьбу деда нашего прораба Анте Карабаича.

С началом оккупации немцами Югославии, во время Второй мировой войны, дед Анте, Иордан, ушел в горы к партизанам. В Кралевице остались его жена и дочь - будущая мать Анте.

По соседству с домом старого Иордана жила еврейская семья. Одна па всю Кралевицу. Больше евреев в этом приморском городке не было. Семья эта держала ту самую корчму, в которой мы сидели, и состояла из трех человек - рыжебородого Мойсея, его жены, тихой услужливой Эсфири и их восемнадцатилетней дочери, певуньи Мары.

«Корчмарей», как называли в Кралевице эту семью, жители городка уважали. Они всем верили в долг, и никогда не торопили с отдачей денег.

Народ в Кралевице жил бедно. До войны судостроительного завода здесь не было. Его построили уже после войны, в социалистической Югославии. А до войны были в Кралевице лишь небольшие мастерские, где ремонтировали рыбачьи баркасы. Жители городка занимались рыбной ловлей, продавая свой улов торговцам, приезжавшим в Кралевицу из Риеки. Был рыбаком и дед Анте, Иордан.

Когда в Кралевицу пришли немцы, Мойсея и Эсфирь они убили сразу. Вытащили из корчмы, поставили к обшарпанной стенке и расстреляли. А Мару, которая в это время была дома, успела спрятать жена Иордана, Анка. Бабушка Анте.

Анка прятала Мару долго, пока но городку не поползли слухи, что в подвале дома Иордана скрывается еврейка. И Анка решила отправить Мару в горы, в партизанский отряд к Иордану.

Недалеко от Кралевицы был заброшенный монастырь - оплот югославов в борьбе с турецким владычеством. Монахи давно покинули монастырь, и он постепенно разрушался, привлекая внимание редких туристов да местных мальчишек, любивших играть в монастыре в свои мальчишеские игры.

Глухой дождливой ночью Анка отвела Мару в этот монастырь, а вернувшись домой, послала к Иордану верного соседского паренька, знавшего, где находятся партизаны. В записке, посланной мужу, она писала, чтобы Иордан забрал Мару из монастыря и оставил в отряде.

Иордан сразу же отправился за Марой. Но когда возвращался с девушкой в отряд, наткнулся на немцев, прочесывавших лес в поисках партизан.

Крикнув Маре: «Беги!», Иордан стал за дерево и, прикрывая бегство Мары, открыл по немцам огонь. Он отстреливался долго, но когда патроны кончились, его схватили. Связанного Иордана привели в Кралевицу. Несколько дней его пытали, добиваясь, чтобы он выдал место, где скрывались партизаны. Но, ничего не добившись, немцы согнали на городскую площадь жителей Кралевицы, привели избитого Иордана и на глазах у всех повесили...

Случилось это 20 августа 1942 года.

А Мара добралась до партизанского отряда. О ней говорили, что сражалась она храбро, отличаясь беззаветной отвагой. Но в одном из боев погибла. Где это было, Карабаич не знал.

Вот такую историю узнал я тогда в Кралевице от моего друга Анте Карабаича.

А в Германии он оказался так.

В 1985 году он уехал в Берлин на заработки. Тогда в Германию уезжали из Югославии многие. Карабаич работал в Берлине на строительстве торгового центра. Заработал хорошие деньги. Но когда решил возвращаться домой, в Югославии разразилась междоусобная война. Было это в начале девяностых годов прошлого века. Воевать Анте не хотелось. Жена и ребенок были с ним в Берлине. И он решил остаться в Германии.

Взял в аренду небольшое помещение и открыл ресторанчик. Готовить умел и любил. Помогала жена. А знание русского, польского и болгарского языков помогло привлечению в ресторан туристов-славян.

Вот так и живет...

Узнав, что я был на открытии Мемориала жертвам Холокоста, Анте загорелся желанием посмотреть Мемориал. Остановив проезжавшее мимо ресторана такси, он усадил меня в машину, сел рядом и мы помчались к Бранденбургским воротам.

Возле Мемориала мы увидели странную сцену. Двое бритоголовых юнцов, присев возле одной из плит, пытались намалевать на ней фашистский знак. А стоявший неподалеку полицейский спокойно наблюдал за их действиями.

Взбешенный Анте подбежал к полицейскому. Тот спокойно выслушал его и что-то ответил.

Анте вернулся улыбаясь:

— Полицейский соблюдает принцип демократии. Эти молодые немцы имеют право на выражение своего мнения. Но как бы они не старались, ничего на плитах Мемориала они не намалюют. Строители предусмотрели это. Каждая плита покрыта особым составом. Ни написать, ни нарисовать на плитах ничего нельзя!

Купив в ближайшем цветочном магазине букет цветов, Карабаич положил его к одной из плит: Мойсею, Эсфири и Маре из Кралевицы.

...Уехав из Берлина, уже в поезде, я вынул из дорожной сумки мемуары Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь». В этой книге я всегда нахожу ответы на волнующие меня вопросы. Ни одна книга, изданная в бывшем Советском Союзе, не сделала столько для пробуждения еврейского самосознания столько, сколько сделала эта.

Открыв главу, в которой Илья Эренбург описывает наступившие после победного мая 1945 года первые дни мира, я прочитал цитату из его статьи, опубликованной газетой «Правда» 16 июня 1945 года.

Эренбург писал:

«Мало уничтожить фашизм на ноле боя, нужно уничтожить его в сознании, в полусознании, в том душевном подполье, которое страшнее подполья диверсантов».

Осмысливая проведенные в Берлине дни мая 2005 года, я подумал, что эти слова актуальны и сегодня.

А позже, в воспоминаниях известного всему миру охотника за нацистскими преступниками Симона Визенталя, узника фашистских концлагерей смерти, я прочитал следующее:

«Мы недооценили Гитлера, приняв его при первом появлении за смехотворного и закомплексованного недоучку. Мир не принимал его всерьез, рассказывая о нем анекдоты. Мы были так влюблены в прогресс нашего столетия, в гуманность общества, в растущее согласие в мире, что не распознали вовремя опасность. Наше поколение дорого заплатило за свой оптимизм...»

Это - предупреждение. И недооценка новых гитлеров, которые ведут человечество к новой мировой войне...

Точка опоры

Этого человека я увидел впервые на экране телевизора. Было это в феврале 2003 года. Я гостил у приятеля в портовом немецком городе Росток когда телевидение Германии, отмечая шестидесятую годовщину разгрома гитлеровских войск под Сталинградом, показывало несколько вечеров подряд документальные кадры этого эпохального события.

Кадры кинохроники из �чт�емецких и советских киноархивов перемежались интервью с бывшими офицерами и солдатами германского Вермахта и Советской Армии.

И после каждого интервью я видел на экране груды искореженного металла, обгоревшие самолеты и автомашины, перевернутые артиллерийские орудия, подбитые танки и руины Сталинградских домов, мимо которых брели толпы немецких солдат.

Они шли сдаваться в плен.

Вид немцев был ужасный. Закутанные в одеяла женские платки, в мешки и какие-то тряпки, голодные, небритые, с черными обмороженными лицами, они шли, потеряв не только воинский, но и человеческий облик.

И тут же, под закопченными скелетами домов, на грудах кирпичей или на перевернутых снарядных ящиках сидели советские бойцы. Одни хлебали из котелков суп, другие, поев дымили махорочными самокрутками и, оживленно беседуя о вчерашних павших товарищах, почти не обращали внимания на бредущих мимо немцев.

Стоял зимний солнечный день. И в тишине того ослепительного морозного дня, после грохота ожесточенных боев, слышен был лишь хруст снега под ногами нескончаемого немецкого шествия.

А потом на экране появились сборные пункты, где немцы, построившись в колонны, под конвоем советских бойцов, брели уже куда-то за Волгу, в лагеря для военнопленных...

Человек, привлекший на экране телевизора мое внимание, говорил о годах, проведенных в советском плену. Звали его Вальтер Кох. В разгромленной под Сталинградом армии фельдмаршала Паулюса он был солдатом. За годы плена выучил русский язык и, рассказывая о жизни в плену, говорил то по-немецки, то по-русски.

Лет ему было за восемьдесят. Но выглядел он довольно бодро, а русские слова выговаривал, как говорят на Волге, немного окая.

Жил он в городе Варнемюнде, где в 1961 году я вместе с другими моряками из Одессы принимал на верфи «Варноверфь» построенный для Черноморского пароходства корабелами ГДР грузовой теплоход «Устилуг».

Но не знанием русского языка, не знакомым городом, в котором я прожил три месяца, пока мы принимали вновь построенное судно, заинтересовал бывший гитлеровский солдат. В памятные дни февраля 1943 года, когда весь мир облетела весть о разгроме фашистских войск под Сталинградом он, раненый, обмороженный, попав в плен нуждался в срочном переливании крови. А кровь у него была какой-то редкой группы с отрицательным резусом. И умер бы он в лагерном лазарете, если бы не начальница этого лазарета, капитан медицинской службы Советской Армии Эсфирь Григорьевна Левина. Именно у нее оказалась нужная умиравшему гитлеровскому солдату эта группа крови...

Вальтера Коха сменили на экране другие бывшие пленные. Потом диктор брал интервью у советских участников битвы на Волге. Но я уже никого не слушал. Мной овладела мысль встретиться с этим Вальтером Кохом и поговорить. Ведь Варнемюнде рядом с Ростоком. Каких-нибудь двадцать минут езды на электричке. Как же упустить такой случай?

Утром следующего дня я уже был в хорошо знакомом мне городе. В телефонном справочнике, висевшем на цепочке в первой попавшейся телефонной будке, я нашел нужный мне номер. Позвонив и услыхав голос Вальтера Коха, я сказал, что увидев его по телевизору и заинтересовавшись его рассказом о спасшей его враче-еврейке, будучи сам евреем, пережившим нацистский концлагерь и пишущий статьи на еврейские темы, хочу с ним поговорить.

Я боялся, что он откажется от встречи. Никто сегодня не любит подозрительных телефонных звонков, а тем более незнакомых людей. Но он согласился на встречу и назвал адрес.

И вот я сижу в небольшой уютной квартире. Из окна пилен порт, мол и маяк. Даже через закрытое окно был слышен гул штормовой Балтики и видно было как волны, захлестывая мол, обдают брызгами маяк. Хозяин, большой, грузный человек, в роговых очках, угощает меня кофе. Открывая в прихожей дверь, он с приветливой улыбкой сказал, что, услыхав по телефону русскую речь, обрадовался. Живет одиноко. На улицу почти не выходит. И не то что по-русски, по-немецки не с кем поговорить. Покупки делает ему соседская девочка. Но она не разговорчива и, положив в прихожей пакет с покупками, убегает.

Из разговора за кофе я узнал, что хозяину квартиры 82 года. Жена умерла. Единственный сын живет в Берлине. Вернувшись из плена в Германию, Вальтер Кох работал переводчиком на верфи в Ростоке. Выйдя на пенсию, перебрался сюда, в Варнемюнде. Город небольшой, уютный и море рядом.

В свою очередь я рассказал, что в 1961 году принимал в Варнемюнде грузовое судно.

- О! - воскликнул он. - Я знал многих с варнемюндской верфи. Они приезжали в Росток, как говорили тогда в ГДР, «обмениваться опытом».

Может, и вы кого-нибудь помните?

Конечно, помнил. Его коллегу, переводчика Карла Зоммера. А особенно крестную мать «Устилуга» - инженера верфи Рут Шульц. С ней, вернее с ее портретом, случилась интересная история. Об этой истории я Вальтеру Коху и рассказал.

Когда «Устилуг» спускали со стапеля, Рут Шульц, молодая симпатичная женщина, по традиции разбила о нос судна бутылку шампанского и на многолюдном митинге, собравшемся по случаю спуска на воду нового океанского судна произнесла трогательную речь с пожеланием нам счастливого плавания. Ее портрет украсил кают-компанию «Устилуга». А рядом с портретом судостроители прикрепили небольшой футляр, в котором хранилась пробка от разбитой при спуске судна бутылки шампанского.

С выходом в рейс капитан «Устилуга» Игорь Николаевич Калашников, усаживаясь по утрам за накрытый к завтраку стол, показывая на портрет Рут Шульц, шутливо говорил: «Улыбается наша крестная. Значит, быть хорошей погоде».

И действительно, за все время плавания, до возвращения на гарантийный ремонт в Варнемюнде, нас сопровождали штилевые погоды.

Став к знакомому причалу и собравшись утром в кают-компании на завтрак, мы не увидели портрет Рут Шульц. Вместо него белело лишь квадратное пятно. Исчез и футляр с пробкой от бутылки шампанского.

- Что за черт? Куда делся портрет?! - возмутился капитан.

Но на этот вопрос никто не мог ему ответить.

И лишь перед окончанием гарантийного ремонта, перед выходом в море, переводчик верфи Карл Зоммер, с которым я подружил за время нашей стоянки в Варнемюнде, сидя у меня в каюте за бутылкой шнапса, открыл мне под большим секретом тайну исчезновения портрета Рут Шульц.

Оказалось, Рут Шульц сбежала в Западную Германию. Поэтому, как только мы пришли в Вариемюнде, агенты Штази, восточно-немецкого КГБ, пришли на судно и сняли портрет. Сделали они так ловко, что даже вахтенные, неотлучно находившиеся у трапа, ничего не заметили.

Как сказал с горькой усмешкой Карл Зоммер: «Изменница социалистической родины не имела больше права украшать кают-компанию судна дружественной ГДР социалистической державы - великого Советского Союза!»

Вальтер Кох кивнул седой головой:

- Да, да. Эту историю я слышал. И Карла Зоммера хорошо знал. Он тоже выучил в плену русский язык. Я отстраивал Сталинград. Он - Киев. Кстати, те дома, которые строили в СССР немецкие пленные, у вас называют «сталинскими». Это очень добротные дома. При Хрущеве, хоть и было большое жилищное строительство, но качество было не то.

Он посмотрел на меня с легкой усмешкой, допил свой кофе и спросил:

- Так чем вас заинтересовало мое интервью? Наверное, тем, что мне дала свою кровь Эсфирь Григорьевна. Так?

- Конечно!

И я объяснил, что, услыхав о враче-еврейке, Лечившей немецких пленных, мне, бывшему Узнику гетто и концлагеря, интересно знать, как складывались у нее с ними отношения. И известна ли ему ее дальнейшая судьба?

Он снял очки, протер их кусочком замши и поправил скатерть.

...Призвали его в армию в 1941 году, когда началась война с Советским Союзом. Было ему тогда 20 лет. Он только окончил первый курс кораблестроительного факультета. Просился в военный флот. Но его послали на Восточный фронт.

До призыва в армию он видел войну только в кино. Огромные танковые колонны, бомбардировщики с черными крестами на крыльях, сбрасывающие бомбы на Варшаву, Лондон, Роттердам. И смеющихся немецких солдат, шагающих с автоматами в руках по улицам Парижа...

Но то, что он увидел в России, ошеломило его. Пылающие деревни, трупы детей, виселицы. А в поверженных советских городах, куда входил его полк, Минске, Львове, Виннице - толпы бредущих в гетто евреев. Но он был солдат.

И он воевал...

Война приучила его к тяжкому труду, к крови, к стуже. Он приобрел необходимый солдату опыт. Но спас его от уготованной ему Гитлером смерти не этот опыт, - плен... Кода он стал рассказывать о лагерном лазарете, глаза его за стеклами очков наполнились слезами. Чтобы скрыть волнение, он встал и начал ходить по комнате. Потом пошел в спальню, принес фотоальбом и, раскрыв его, показал мне фотографию:

- Это она

Я увидел молодую миловидную женщину в форме капитана медицинской службы Советской Армии. На плечах ее шинели серебрились узкие погоны. Такие погоны носили тогда военные врачи.

у нее были большие выразительные глаза. И эти глаза смотрели вопросительно и тревожно, проникая в самую душу...

Присев к столу, Вальтер Кох снова протер очки.

- Она свободно говорила по-немецки. Может, поэтому и прислали ее к нам. Была улыбчива, добра. Но главное, несмотря на то, что мы принесли ее народу неимоверные страдания, спасала нам жизни.

Он вздохнул и долго молчал. Потом продолжил:

- Но были среди нас и те, для кого она была просто «юде». Даже после Сталинградского кошмара, попав в плен, видя к какому краху привел их Гитлер, они не могли сбросить груз фашистской идеологии. Это были те, кто с приходом нацистов к власти громили еврейские магазины и жгли синагоги. Отравленные геббельсовской пропагандой, они и в плену, видя, что никто не собирается их расстреливать, а наоборот, пытаются вернуть к жизни, ненавидели все, что не укладывалось в их пропитанных нацизмом мозгах.

Что это? Следствие коллективного помутнения разума или результат воспитания в духе беззаветного верноподданства, слепого патриотизма, ложно понимаемого чувства долга? А может это в человеке, в его характере, стремлениях, побуждениях? Эти вопросы я задаю себе и сейчас. К сожалению, приверженцев гитлеровских идей в сегодняшней Германии хватает. Как и у вас - приверженцев Сталина в бывшем Советском Союзе...

Взяв у меня фотографию, он бережно положил её в альбом и улыбнулся: - От нее исходило какое-то особое очарование. Она могла лечить одной улыбкой. С ней работал немецкий врач. Тоже пленный. Когда он подходил ко мне, от одного его нахмуренного лица могло стать плохо. Но когда подходила она... Помогали ей две медсестры. Пожилые русские женщины. Одна из них мне как-то сказала, что у Эсфири Григорьевны в Киеве, в Бабьем Яру была расстреляна вся ее семья. Я был потрясен! Зная это, она дала мне свою кровь! Воистину, неисповедимы пути твои, Господи!

Он замолчал, теребя бахрому скатерти. Посмотрел на мою пустую чашку:

- Еще кофе?

- Нет, спасибо.

- Тогда слушайте дальше. Когда я поправился, меня перевели в другой лагерь. Я даже не смог с ней попрощаться. Знаете, как это бывает? Построили нас рано утром, велели брать вещи и - «Шагом марш!»

Новый лагерь был на окраине Сталинграда. Война уходила на Запад, и мы начали расчищать развалины. А потом строить дома. Прорабом у нас был Василий Никифорович Лаптев. Нервный, крикливый человек. На фронте у него погиб сын. Наш прораб тоже просился на фронт, но по возрасту его не взяли. Ему было около семидесяти. Разговаривал он с нами только матерным языком. Это и были мои первые уроки русского. Кричал по любому поводу. Но когда на стройке появлялось какое-нибудь начальство, всегда докладывал: «Трудятся фрицы исправно. Искупают свою вину. Пайку отрабатывают честно». Вы знаете, что во время войны русские называли всех немцев «Фрицами». А мы их «Иванами». Но что поражало, отношение к нам этих «Иванов». Мы знали, в каких страшных условиях содержали в нацистских лагерях русских пленных. К ним относились хуже, чем римляне относились к своим рабам. Мы тоже думали: русский плен - это пытки и мученическая смерть. А тут... Эсфирь Григорьевна!

Вернувшись в 1953 году из плена, я пошел работать на Ростокскую судоверфь. Женился. Оканчивать институт было уже поздно. И я решил совершенствоваться в русском языке. Жена кричала: «Мало ты пострадал в этой России? Тебе еще нужен их язык?» Но верфь начинала строить для Советского Союза суда, и нужны были переводчики. Эта работа меня привлекала. И изучению языка я посвящал все свободное время. Став официальным переводчиком, я получил возможность бывать на всевозможных совещаниях, которое проводило руководство верфи с представителями Министерства морского флота СССР, нашими заказчиками. А позже, когда на приемку судов в Росток начали приезжать советские моряки, я работал и с ними. Но с кем бы из советских людей я не заговаривал о своей спасительнице, вернувшей меня к жизни, все старались уйти от этого Разговора. Советские люди боялись провокаций. Их воспитывали в духе недоверия к иностранцам. Впрочем, вам это хорошо известно.

Я кивнул. Эта система была мне хорошо знакома!

- Да, так вот. Я мечтал переписываться с Эсфирь Григорьевной. Но не знал ее адрес. В какие только советские инстанции не обращался! Но отовсюду получал уклончивые ответы: «Не проживает», «выбыла». Советские власти были против переписки советских людей с иностранцами. Даже из социалистических стран, какой была в те времена наша Германская Демократическая республика. Достаточно вспомнить Берлинскую стену...

И все же я ее нашел. Через Международный Красный крест. О�ав�а жила в Киеве, на улице Красноармейской. Я стал посылать ей письмо за письмом. Но ни на одно не получал ответ. И вдруг, во время горбачевской перестройки, получил от нее письмо. В письмо была вложена эта фотография. На ней она была точно такая, какой я знал ее в 1943 году. Она призналась, что боялась мне писать. Порядки в СССР до Горбачева были строгие... Она боялась переписки с иностранцем. Боялась своего прошлого. А прошлое, как я узнал из ее письма, было такое.

Он вздохнул и посмотрел на меня с невыразимой печалью.

- Если вы читали повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича», то помните, наверно, там описан случай с одним военным моряком - капитаном второго ранга. Во время войны его, как знающего английский язык, послали офицером связи на английский военный корабль. Этот корабль сопровождал торговые суда, шедшие с военными грузами из Англии в советский порт Мурманск. А после войны этого моряка обвинили в связях с английскими спецслужбами и судили как «английского шпиона». Такая же история приключилась с Эсфирь Григорьевной. В 1949 году, в разгар сталинской антисемитской кампании по борьбе с «безродными космополитами», ей припомнили работу в лагере немецких военнопленных, обвинили во всех смертных грехах, судили и сослали на 10 лет на Колыму. Освободилась уже после смерти Сталина. Вернулась в Киев. Муж ее, пока была на Колыме, сошелся с другой. Детей у нее не было, и все свое время она посвящала больным, устроившись работать участковым врачом. Когда я получил от нее письмо, она была уже на пенсии. Было ей тогда 73 года. Я пригласил ее в гости, выслал приглашение. Сославшись на нездоровье, она отказалась приехать. Тогда я сам поехал в Киев. Но - опоздал...

Он встал, прошел на кухню, и я слышал как он пил там воду. Вернувшись в комнату, постоял немного у окна и снова сел к столу.

- От соседки я узнал о случившемся. Эсфирь Григорьевна жила в коммунальной квартире. Рядом с ее комнатой жила женщина с маленькой дочкой. В тот злополучный день девочка не пошла в детский сад. Там был карантин. Да, там был карантин, но гриппу, и мать девочки, уходя на работу, попросила Эсфирь Григорьевну присмотреть за ребенком. Остальные соседи тоже ушли на работу, и Эсфирь Григорьевна с девочкой оставались в квартире одни.

Дев� рочка была непослушной. И когда Эсфирь Григорьевна устав ее забавлять, играть с куклами и читать сказки, задремала в кресле, девочка вышла на кухню и сделала то, что строго-настрого запрещала делать ей мать: повернула на плите газовый кран. Ей нравилось, как шипит газ...

Эсфирь Григорьевна очнулась от запаха газа. Увидев, что девочки в комнате нет, бросилась в кухню, увидела лежавшую на полу, потерявшую от газа сознание девочку, быстро закрыла ран и вынесла девочку на лестничную клетку. Из сбивчивого рассказа соседки, я понял, что произошло дальше. Сделав девочке искусственное дыхание, Эсфирь Григорьевна побежала вниз, на улицу, вызвать из телефонной будки «Скорую помощь». Телефона в их квартире не было. Но на лестнице Эсфирь Григорьевна поскользнулась, упала и разбила голову. Девочку все же спасли. А Эсфирь Григорьевну - нет...

Он замолчал. Я тоже молчал и ждал, пока он успокоится, и у него перестанут дрожать руки.

Вдруг он улыбнулся:

- А с моим сыном случилась другая история. Я много рассказывал ему о моей спасительнице. Рассказывал о трагедии еврейского народа в годы Второй мировой войны. Обо всем, что творили нацисты в Германии и в оккупированных странах. Сын поступил в Берлинский университет, на исторический факультет. Он, будучи студентом, ездил в бывшие лагеря смерти - Освенцим, Бухенвальд, Майданек, Дахау. Он находил людей, переживших гитлеровский кошмар. Брал у них интервью, переписывался с Иерусалимским музеем еврейской Катастрофы «Яд ва-Шемом», а закончив университет написал диссертацию на тему Холокоста. А потом - принял иудаизм.

Как-то я был в Берлине. Зашел к нему. Жена его говорит: «Он в синагоге». Пошел туда. Смотрю, среди молящихся евреев - мой Петер. На голове кипа. На плечах талес. В руке молитвенник. На улице я спросил: «Ты знаешь, какой сейчас в Германии новый всплеск антисемитизма. Не боишься?» Он помолчал и ответил: «Тебе спасла жизнь еврейка. И я тоже нашел в этом народе свою точку опоры».

Вальтер Кох снова протер очки и в раздумье сказал:

- Наверно, это зов крови Эсфирь Григорьевны...

Когда я от него ушел, было уже темно. До электрички на Росток оставалось минут сорок, и я свернул к морю. После всего услышанного мне нужно было остыть.

Я вышел к порту и остановился на пригорке, придерживая шапку, чтобы ее не сорвал ветер. Море шумело пенными раскатами волн. По ним, дымясь, пробегал красный луч маяка. Он то затухал, то вспыхивал вновь, предупреждая в море суда о близости берега. Глядя на этот луч, я подумал о незнакомой мне женщине - Эсфирь Григорьевне Левиной. Спасая чужие жизни, она не уберегла свою. Глянув на часы, я заторопился на вокзал. Но, пройдя несколько шагов, снова оглянулся на маяк. У его подножья пенились волны. До меня долетал соленый вкус брызг. Но наперекор стихии, маяк светил и светил, посылая в бушующий мрак свой яркий спасительный свет...

Одесские крыши

А с этим пожилым немцем, тоже бывшим военнопленным, я познакомился в Гамбурге, в уютном ресторанчике, из окна которого открывался великолепный вид на гавань и на стоявшие в гавани суда.

В Гамбург я приехал к старому другу, Николаю Аверину, с которым плавал когда-то на танкере «Херсон».

В конце горбачевской перестройки, когда стал разваливаться Советский Союз и начальство Черноморского пароходства, воспользовавшись этой ситуацией, стало поспешно обогащаться, продавая в разные страны, принадлежавшие пароходству суда, Николай плавал старшим механиком на крупнотоннажном балкере. Балкер был продан немецкой судоходной компании. Старших механиков у немцев не хватало и, принимая в Гамбурге от наших моряков судно, руководство компании предложило Николаю остаться. Зная, что по возвращению в Одессу новая работа его не ждет, он согласился.

Поработав в этой компании несколько лет, заработав неплохие деньги и получив в Германии вид на жительство, Николай купил в Гамбурге квартиру, перевез из Одессы жену, и перешел работать на судоремонтный завод, мастером по ремонту судовых дизелей.

Обо всем этом Николай писал мне еще до моего приезда в Германию. Номер телефона его я знал. Поэтому встретиться со старым другом, находясь на немецкой земле, не составило большого труда.

И вот, когда мы обедали в расположенном недалеко от порта уютном ресторанчике, к нам неожиданно подсел пожилой немец. Извинившись и сказав, что услышав русскую речь, из которой он понял, что мы из Одессы, этот человек предложил выпить по стакану вина за наш прекрасный город, в котором он, бывший во�в еннопленный, и тоже, как он выразился, в какой-то степени «одессит», отстраивал разрушенные войной дома.

Даже в Германии не каждый день встретишь бывшего гитлеровского солдата или офицера, не просто побывавшего в советском плену, а отстраивавшего изувеченный войной твой родной город. Поэтому, наполнив вином стаканы, мы чокнулись с нашим бывшим врагом и выпили за родную Одессу.

Может от выпитого вина, а может от нахлынувших воспоминаний глаза нашего нового знакомого то и дело наполнялись слезами.

Звали немца Курт Штольц, Мы засиделись с ним допоздна, слушая его взволнованный рассказ о годах, проведенных в советском плену.

В армию его призвали в 1944 году, когда ему только исполнилось 18 лет. Попал в пехотную часть на Южный фронт, где немецкие войска совместно со своими румынскими союзниками сдерживали у границ Румынии наступавшую но всему фронту Советскую Армию.

В сентябре 1944 года Советская Армия, сломив сопротивление немецких и румынских войск, вошла в Румынию. И тут румынский король Михаил Первый, поняв что война проиграна и союз с фашистской Германией ведет его страну к полному краху, приказал своим войскам повернуть оружие против гитлеровских войск. За это, впоследствии, он был награжден Сталиным высшей советской военной наградой - орденом «Победы».

И вот, как рассказывал наш собеседник, после такого поворота событий, когда его часть, отступая, остановилась в каком-то румынском селе, вечером, в сарай, куда он с товарищами натаскал сена, и они начали устраиваться на ночлег, ворвались румыны. Открыв с порога стрельбу, они убили нескольких немецких солдат. А остальных, поднявших руки вверх, взяли под стражу и утром передали появившимся в селе советским войскам.

Так он попал в русский плен.

Он был уверен, что его расстреляют. Или будут содержать в какой-то яме, куда пленникам, как собакам, будут бросать еду. Так перед отправкой на фронт им, молодым новобранцам, внушал приехавший из Берлина представитель имперского министерства пропаганды. Именно так обращались с советскими пленными гитлеровские власти.

Но, попав в полуразрушенную войной Одессу, где был лагерь для немецких военнопленных, он был поражен обходительностью лагерной охраны, сносной едой и медицинским обслуживанием.

Лагерь находился недалеко от порта, на Приморской улице, по которой каждое утро нас водили под конвоем на строительные объекты. За колонной бежали мальчишки и с криками: «Фашисты!» бросали в немцев камни. Конвойные отгоняли мальчишек. А однажды даже выстрелили в воздух. После этого нападения мальчишек на колонны пленных прекратились.

Наш собеседник принимал участие в строительстве цехов разрушенного судоремонтного завода, отстраивал дома на Пушкинской улице и дом на Дерибасовской угол Карла Маркса (сегодня Екатерининская), куда, как потом он прочитал в издававшейся для немецких военнопленных газете, вселились моряки китобойной флотилии «Слава».

По воскресным дням пленные устраивали во дворе лагеря концерты. Рассевшись на лавочках, они играли на губных гармошках вальсы Штрауса, «Роземунду» и полюбившуюся им русскую «Катюшу».

Эти концерты собирали наверху, на Приморском бульваре, толпы одесситов, награждавших исполнителей громкими аплодисментами.

Но вот что запомнилось ему больше всего: когда пленные заканчивали отстраивать очередной дом, они собирались на крыше этого дома и подолгу смотрели на видневшееся вдали море. И им казалось, что стоят они на палубе корабля, который везет их домой...

Из плена он вернулся в Германию в ноябре 1953 года. Вернулся в родной Гамбург. Специальности у него не было. Научившись в Одессе отстраивать Разрушенные дома, он и в Гамбурге устроился в строительную фирму, занимавшуюся восстановлением разрушенного войной города.

И так же, как в Одессе, после восстановления очередного здания, поднимаясь на его крышу, смотрел на уходящую вдаль родную Эльбу, на которой расположен Гамбург, на блестевшие под солнцем остроконечные кровли разбросанных по берегам реки домиков и вспоминал плен и доброе отношение к нему русских людей.

Прощаясь с нами, он сказал:

- Я благодарен Богу, что мне довелось не долго воевать в России. Но до сих пор меня мучает совесть за все, что творили на вашей земле мои соотечественники. Плен стал в моей жизни рубежом. Все, что внушала нам гитлеровская пропаганда, все наши представления о вашей стране за время пребывания в плену круто изменились. Мне довелось с близкого расстояния рассмотреть ваших людей. Они добросовестно нас лечили, кормили, сохранили нам жизнь. Я бесконечно благодарен им за это...

Вот такая встреча произошла у меня в Гамбурге.

Было это весной 2006 года. А вскоре, приехав в Одессу, я, по просьбе Николая, пришел к его сестре. Принес переданную для нее Николаем посылку.

Сестра Николая жила на Канатной, в самом начале улицы, откуда хорошо видны море и порт. Жила в старом обшарпанном доме, настолько старом, что казалось с него и начиналось когда-то строительство домов на этой улице.

Дверь мне открыла девочка лет десяти. Когда я спросил, где хозяйка, девочка смущенно ответила: «Бабушка на крыше. Скоро придет. Входите».

Я вошел в небольшую чистенькую комнату, уставленную полками с книгами. Книги лежали на столе, на подоконнике, а несколько книг прямо на полу. Оглядевшись, я поставил в угол посылку и присел на скрипучий рассохшийся стул. И гут, вслед за мной, в комнату стремительно вошла пожилая женщина с растрепанной седой головой.

Увидев меня, улыбнулась:

- Вы от Николая? Он звонил, говорил, что вы должны придти.

Я кивнул и назвал себя. Женщина протянула шершавую руку:

- Раиса Григорьевна, - и, приглаживая волосы, словно оправдываясь, добавила:

- Ветер телевизионную антенну погнул. Пришлось равнять.

- И вы не побоялись подняться на крышу?

- Побоялась? Да для меня крыша, что эта комната!

Я удивленно посмотрел на нее. Но за крепким ароматным чаем, которым угостила меня хозяйка квартиры, услыхав историю ее жизни, понял, что она права.

Когда в начале Великой Отечественной войны, в 1941 году, немецкие самолеты стали бомбить Одессу, Раисе Григорьевне исполнилось 15 лет. В домоуправлении наравне со взрослыми ей выдали противогаз и внесли в график дежурств на крыше дома.

Как только в городе начинали выть сигналы воздушной тревоги и в небе с характерным тяжелым гулом появлялись немецкие бомбардировщики, Улицы пустели, и только на крышах домов можно было видеть дежурных. В их обязанности входило тушить зажигательные бомбы.

Упавшую на крышу «зажигалку», со злым шипением разбрасывавшую сноп искр, вызывавших пожар, быстро засыпали песком. Песок таскали на крыши в ведрах и кастрюлях и хранили в «пожарных» ящиках, сбитых из досок и фанеры. И �
�се это делали сами жильцы, в основном женщины, в первые дни войны проводившие на фронт мужей и сыновей.

Во время этих дежурств, когда над городом с пронзительным воем проносились фашистские бомбардировщики, сбрасывая на мирные дома свой смертоносный груз, когда воздух сотрясался от залпов зенитных орудий, а крышу заволакивало смрадным дымом от рвущихся где-то рядом фугасных бомб, Раисе Григорьевне вместе с другими женщинами не раз приходилось тушить падавшие на крышу злобно шипящие «зажигалки», спасая от пожара свой дом и рядом стоящие дома.

И здесь же, на чердаке, под той самой крышей, которую она спасала от зажигательных бомб, все годы, пока длилась оккупация фашистами Одессы, она прятала свою школьную подругу, еврейку Лилю.

В этом помогала ей мать. По ночам они выводили Лилю на крышу подышать воздухом, со страхом прислушиваясь к доносившимся с улицы тяжелым шагам вражеских патрулей. Моему другу Николаю, брату Раисы Григорьевны, было тогда 5 лет. И в то, что делали старшая сестра и мать, его не посвящали...

Когда я ушел от Раисы Григорьевны, был уже поздний вечер. После всего услышанного идти домой не хотелось. Я подошел к балюстраде, внизу которой переливался огнями порт.

Со стороны Пересыпи в небо поднялся широкий луч прожектора, опустился к морю, осветил стоявшие на рейде суда, и, дымясь и тускнея, ушел к горизонту. Снизу, из порта, доносился лязг железнодорожных вагонов, хриплые гудки буксиров и мерное уханье гидравлического молота, забивающего сваи под строящийся где-то в порту новый причал.

Порт жил своей напряженной жизнью, не прерывающейся ни днем, ни ночью. И вклад в эту мирную трудовую жизнь самого большого на Черном море порта, как и в жизнь других черноморских портов и городов, наравне с воинами Советской армии, победившей страшного врага - немецкий фашизм внесла и женщина, у которой я был в гостях. Раиса Григорьевна Аверина. В 15 лет тушившая на крыше своего дома немецкие зажигательные бомбы и спасшая от неминуемой смерти, на которую гитлеровским фашизмом были обречены евреи, свою школьную подругу Лилю.

К сожалению, Раисы Григорьевны уже нет в живых. Ее сбила машина. Промучившись несколько дней в больнице, она умерла. Об этом я узнал в 2010 году, когда, находясь в ОдЀеессе, пришел к ней в гости. Дверь мне открыла чужая женщина. Она и рассказала мне об этом. А квартиру этой женщине продала родственница Раисы Григорьевны. Она и забрала к себе ее внучку.

Одесские крыши...

С ними и у меня были связаны свои воспоминания.

Вскоре после окончания Великой Отечественной войны командующим Одесским военным округом был назначен Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков. Было это в 1946 году. Имя прославленного полководца, благодаря таланту и железной воле которого советским войскам удалось отстоять Ленинград и Москву, совершившего в годы войны еще ряд выдающихся побед и подписавшего от имени Советского Союза в поверженном Берлине в ночь с 8 на 9 мая 1945 года акт о безоговорочной капитуляции фашистской Германии, было известно каждому.

Много лет спустя я прочитал в книге Эдварда Радзинского «Сталин», что Г. К. Жуков был назначен командующим Одесским военным округом, потому что «вдохновитель и организатор всех побед советского народа», как говорилось тогда каждый день по радио о Сталине, и как писали о нем советские газеты, не мог простить Г. К. Жукову его славы. Поэтому и сослал выдающегося полководца подальше от Москвы.

Но как бы там ни было, весть о том, что Г. К. Жуков в Одессе быстро облетела город. Увидеть маршала стало заветной мечтой одесских мальчишек. Но где?

И вот, накануне празднования Первого Мая по городу прошел слух, что военный парад на Куликовом поле будет принимать Маршал Советского Союза Г. К. Жуков.

Все знали, что Первого Мая с раннего утра все подходы к Куликовому полю будут оцеплены милицией. И пройти туда, чтобы увидеть военный парад, можно будет только по специальным пропускам.

Поэтому, за несколько дней до парада, я со своим другом Сережей Багдасарьяном побывали на Куликовом поле и выбрали дом, с крыши которого можно было видеть не только прохождение по Куликовому полю войск, но и трибуну, на которой должен был стоять принимающий парад Маршал Жуков.

В день парада мы вышли из дома как только начало светать. Город был украшен транспорантами с надписями «Да здравствует Первое Мая, день солидарности трудящихся всех стран!». У ворот зданий были вывешены красные флаги. И даже развалины разбомбленных домов не смотрелиѴоЁь так мрачно, как всегда, словно и они принарядись к празднику.

Мы подошли к воротам выбранного нами дома, зашли в пустынный двор и по пожарной лестнице поднялись на крышу.

Мы были уверены, что кроме нас там никого не будет. Но - не тут то было! Все пространство крыши было заполнено не только мальчишками, но и взрослыми. У некоторых из них в руках были бинокли. А у одного лохматого старика даже подзорная труба. Непонятно было не только, где он ее взял, но как вообще забрался на крышу!

Ждать начало парада нужно было долго. Но зато с крыши хорошо видно было Куликовое поле и начавшие прибывать на него войска.

И вот - Жуков!

Он прибыл в открытой машине, легко поднялся на трибуну и стал здороваться с собравшимися там руководителями города.

Я не помню подробностей того парада. Но после него в городе только и было разговоров о прославленном Маршале, которого видели многие одесситы,- участники праздничной демонстрации, начавшейся после военного парада.

Летом того же 1946 года в Городском саду открылся Летний театр. В Одессу начали приезжать тогдашние знаменитости - Клавдия Шульженко, Леонид Утесов и даже вернувшийся из многолетней эмиграции Александр Вертинский.

Денег на билеты у нас с Сергеем не было, но опять же - выручали крыши.

Над Летним театром возвышался дом, вход в который был с Малого переулка. С крыши этого дома был виден весь Летний театр, и сидя на крыше, как на галерке, мы видели и слышали прославленных артистов.

А когда в Одессе появилась китобойная флотилия «Слава», и каждое возвращения ее с китобойного промысла из далекой Антарктики становилось для одесситов настоящим праздником, тогда не только порт и Приморский бульвар, но и крыши прилегающих к порту домов заполнялись приветствующими китобоев людьми!

Вот такие воспоминания навеяла на меня встреча с бывшим гитлеровским солдатом, который, попав в советский плен, восстанавливал в Одессе разрушенные немецкими бомбами дома...

Синагога в Вормсе

В этом очерке я хочу рассказать о городе, в котором мне довелось жить за время пребывания в Германии.

Город этот называется Вормс. Это один из самых древних немецких городов. Расположен он в долине Рейна в нескольких часах езды мнот швейцарской границы.

Окруженный виноградниками и фруктовыми садами, город в незапамятные времена был под властью Римской империи. Об этом красноречиво свидетельствуют археологические раскопки. Они по сей день ведутся в окрестностях Вормса, пополняя двор городского музея обломками высеченных из серо-зеленого камня колонн, фриз и древних фресок.

О возрасте Вормса говорит и огромный средневековый собор. В его усыпальнице захоронены участники крестовых походов с выбитыми на крышках саркофагов рыцарскими фамильными гербами.

А недалеко от алтаря огорожена цепями могильная плита, под которой покоится прах первого настоятеля собора. Дата его захоронения 970-й год...

В 1521 году жил и работал в Вормсе основатель протестантства Лютер. В центральном парке города стоит ему величественный памятник, возле которого в любое время года можно видеть многочисленных туристов, специально приезжающих в Вормс посетить места, где жил и работал этот человек, впервые в истории христианства выступивший против диктата католической церкви. А в городском музее хранится Библия Лютера, с пометками на полях, сделанных его рукой.

В Вормсе много протестантских и католических церквей. И по воскресным и праздничным дням от звона их колоколов в окнах домов дрожат стекла.

Но в Вормсе есть еще одна достопримечательность - синагога.

Год ее постройки - 1034-й. Об этом у входа в синагогу рассказывает мемориальная доска, на которой помимо года постройки синагоги выбиты еще две знаковые даты - 1938 и 1950-й.

В 1938 году, с 9 на 10 ноября, в печально знаменитую «Хрустальную ночь», когда по всей Германии нацисты рушили и поджигали синагоги, громили еврейские магазины, избивали и арестовывали евреев, отправляя их в концлагеря, была разрушена и эта синагога. Но в 1950 году ее восстановили американские солдаты - евреи, воевавшие в составе американской армии против гитлеровской Германии. По окончанию войны они продолжали оставаться в армии, в американской зоне оккупации, в которую входил и Вормс.

Рядом с синагогой - иешива. В неказистом домике с подслеповатыми окнами, чудом сохранившемся до наших дней, в 1055 году преподавал Шломо Бен Ицхак, он же Раши, известный в еврейском мире как первый толкователь Талмуда.

�ру�же в те времена Раши был настолько знаменит, что благодаря ему Вормс называли «Иерусалимом на Рейне».

Памятник Раши, отлитый из бронзы, стоит во дворе синагоги, и кажется - Раши вот-вот сойдет с пьедестала, войдет в иешиву и начнет растолковывать своим ученикам очередную главу бессмертной еврейской мудрости.

За памятником - оливковое дерево. Посажено оно, наверно, при закладке синагоги, и его мучительно искривленные ветви словно хотят рассказать о муках еврейского народа. И, что самое интересное, это древнее дерево каждый год дает плоды...

А за синагогой - музей. В его сводчатых залах выставлены предметы быта и одежды немецких евреев, населявших Вормс в средние века. В их руках были виноторговля, кожевенное и ювелирное Дело и разбросанные по Рейну небольшие верфи, на которых строились речные суда.

На отдельном стеллаже хранится под стеклом обгоревший свиток Торы. Той самой, что горела вместе с синагогой в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, когда обезумившие от ненависти к евреям нацисты подожгли синагогу и громили расположенные по соседству еврейские магазины.

Тору спас католический священник Клаус Вернер. Как удалось ему вбежать в пылающую синагогу и вынести из огня Священное писание, неизвестно. Известно только, как рассказывается о нем на соседнем стеллаже, что за свои антифашистские убеждения он погиб в концлагере Дахау. А спасенную им Тору передал в отстроенную американскими солдатами синагогу друг Вернера, тоже католический священник Манфред Гюнтер, знавший, где была спрятана его другом бесценная реликвия.

Есть в Вормсе еще одно место, связанное с историей пребывания на немецкой земле евреев. Древнее кладбище.

Первые захоронения на этом кладбище помечены 1025 годом, еще до того, как в Вормсе была построена синагога. К этому году относится и могила какого-то еврейского цадика. Надмогильная плита, с высеченными на ней надписями на иврите, вся утыкана записочками, так же, как и знаменитая Стена плача в Иерусалиме.

К этой могиле совершают паломничество раввины из Франции, Англии, Бельгии, Голландии и других европейских стран, а также из Израиля. И в дни, когда к этому кладбищу стекаются толпы паломников, а кладбище расположено в черте города, полиция регулирует создаваемые этими толпами автомобильные пробки...

Но вернемся к синагоге. Посещают ее не только евреи. Каждый день здесь можно видеть школьников с учителями, студентов, туристов из разных городов Германии и местных немцев.

Одного старого немца, жителя Вормса, в синагоге можно видеть часто. Зовут его Гельмут Айхорн. В 1938 году он был свидетелем разрушения синагоги. Тогда ему было 16 лет. А в 1941 году, когда гитлеровская Германия напала на Советский Союз, он был призван в армию и отправлен на фронт.

В Белоруссии он попал в плен к партизанам. По приказу командира отряда его уже вели на расстрел, когда его увидела повариха отряда. Она несла на коромысле ведра с водой.

Увидев в немецкой форме тщедушного, дрожащего от страха паренька, она стала упрашивать партизан не убивать его. А узнав, что это приказ командира отряда, поставив на землю ведра с водой, побежала в командирскую землянку.

- Черт с тобой, забирай его на кухню, - согласился командир,- только пусть он снимет эту проклятую форму!

Так Гельмут Айхорн остался жив. Повариха нашла ему какой-то пиджачок, залатанные брюки и по утрам усаживала под развесистым деревом чистить картошку. Потом он приносил из леса сучья, разжигал костер, подвешивал над ним большой казан, помогая спасшей его поварихе готовить для партизан обед.

Был в отряде еврей, ординарец командира, спасшийся из белорусского местечка, где гитлеровцы уничтожили всю его семью. Он говорил на идиш и для Гельмута Айхорна был переводчиком. А когда партизанский отряд влился в состав наступающих советских войск, Гюнтера Айхорна отправили в лагерь для военнопленных.

Так благодаря поварихе партизанского отряда, простой белорусской женщине, он пережил войну.

После войны, освободившись из плена, Гюнтер Айхорн пытался найти свою спасительницу. Даже писал известному советскому писателю Константину Симонову с просьбой помочь найти ту белорусскую крестьянку. Ездил в места, где воевал тот партизанский отряд. Но все было тщетно.

В синагогу Айхорн приходит поговорить с евреями, выходцами из Советского Союза. Говорит по-русски. Учила его языку все та же белорусская женщина. А еще приходит он в синагогу послушать пение кантора...

В синагоге Вормса можно встретить еще одноЁпго человека, чья жизнь могла бы стать сюжетом драматического романа.

Зовут его Абрахам Горн. Он еврей. Родился и вырос в соседнем с Вормсом городе Франкенталь. Отец его, владелец ювелирного магазина, в Первую мировую войну был призван в немецкую армию и воевал на Западном фронте в одной роте со ставшим впоследствии знаменитым писателем Ремарком. У него даже был нашумевший в свое время роман Ремарка «На Западном фронте без перемен» с автографом автора.

В 1938 году магазин отца был разгромлен. Вступившего в драку с погромщика отца втолкнули в тюремную машину и увезли. А побежавшую с отчаянным криком за тюремной машиной мать Абрахама застрелили.

Абрахама, в то время девятилетнего мальчика, забрала к себе соседка-немка. Все страшные годы гитлеровского режима эта отважная женщина прятала мальчика в подвале своего дома, подвергая себя смертельной опасности.

В 1945 году, когда Западная Германия была оккупирована американскими войсками, Абрахам уехал в Америку.

В США ни родственников, ни знакомых у него не было. Он бедствовал, ночуя в приютах «Армии спасения» и питаясь в столовых для бедных. Потом, став рабочим на стройке, стал копить деньги для учебы в университете.

Университет он закончил в 28 лет и, получив юридическое образование, был принят на работу в одну из адвокатских контор Нью-Йорка.

Со своей спасительницей, фрау Вальд, Абрахам Гори вел постоянную переписку и, будучи уже преуспевающим адвокатом, узнав, что она тяжело больна, бросил все и приехал к ней.

Он ухаживал за женщиной до ее последнего дня. А когда она умерла, похоронив ее, остался на своей родине, в Германии.

Подтвердив свое немецкое гражданство, он и здесь стал работать адвокатом. А выйдя на пенсию, будучи старым холостяком, все свои сбережения пожертвовал вормской синагоге...

Летом 2008 года из США в Германию прилетел бывший американский солдат, который участвовал в восстановлении вормской синагоги. Крупный бизнесмен, он прилетел по каким-то делам во Франкфурт на Майне и решил посетить Вормс.

О приезде этого американца сообщила местная газета «Вормский курьер», и на встречу с американским гостем пришли не только члены городской еврейской общины, но и немцы, помнившие первые послевоенные годы, Їикогда не только Вормс, но и вся Германия лежали в руинах.

Несмотря на возраст, американец был довольно бодрым человеком с красным обветренным лицом и звонким молодым голосом. Больше часа он взволнованно рассказывал, какой труд был вложен его товарищами в восстановление разрушенной нацистами синагоги, и какой отрадой была для них, американских солдат-евреев, эта победа над злом!

Звали американца Марк Гельфанд. В июне 1944 года, с открытием в Европе Англией и Соединенными Штатами Америки Второго фронта против гитлеровской Германии, он со своей дивизией высадился с транспортного судна на французском берегу пролива Ла-Манш.

Преодолевая яростное сопротивление гитлеровцев, дивизия прошла с боями Францию, воевала в занесенных снегами Арденнах и в мае 1945 года в западногерманском городе Майнц встретила окончание Второй мировой войны.

Как и другие солдаты и офицеры американской армии, воевавшие против гитлеровцев, Марк Гельфанд продолжил службу в американской зоне оккупации Германии. Его часть была расквартирована недалеко от Майнца, в древнем Вормсе.

Обнаружив в этом городе остатки разрушенной нацистами синагоги, связанной с именем Раши, о котором им много рассказывал армейский раввин, военнослужащие-евреи решили ее восстановить.

Чертежи разыскали в городском архиве с помощью немца-архивариуса, которого обрадовала эта идея. Помогали восстанавливать синагогу и немцы, старожилы Вормса, помнившие события «Хрустальной ночи».

Работы начали в 1948 году. А закончили в 1950-м.

В день освящения синагоги вернулась в нее и спасенная католическим священником обгоревшая Тора...

2006 год для синагога Вормса был особым. По решению ЮНЕСКО этот год был объявлен годом Раши.

Никогда раньше город не видел такого количества раввинов. Они хлынули в Вормс со всего мира! Гостиницы города были переполнены. А так как эти торжества были летом, городские власти разбили для паломников в окрестностях Вормса палаточный городок.

Каждую субботу в синагоге вели службу несколько приезжих раввинов и толпы народа (синагога не могла всех вместить) стояли на прилегающих к синагоге улицах, слушая через выведенные наружу динамики слова Священного писания.

Новую Тору привезли в Вормс из Иерусалима. А старую, обгоревшую в «Хрустальную ночь», сдали в музей.

В начале ноября 2008 года, в семидесятую годовщину той печально знаменитой ночи, по всей Германии прошли публичные чтения, выставки и плакатные акции, посвященные этой страшной Дате.

В Вормсе выставка с многочисленными фотографиями тех событий была организована факультетом иудаики Хайдельбергского университета, где в начале прошлого века учился Осип Мандельштам.

Но главное официальное мероприятие организованное федеральным правительством и Центральным советом евреев в Германии, состоялось в ноябре 2008 года в Берлине.

Здесь, во вновь отстроенной синагоге на Рикештрассе в траурной церемонии приняли участие президент Германии Хорст Целлер, министры, представители религиозных конфесий, судебных и правоохранительных органов, профсоюзные деятели, известные немецкие писатели, художники, музыканты, гости из других стран, а также свидетели тех страшных событий, когда по всей Германии было разрушено 1400 синагог, разграблено 7000 еврейских магазинов и убито несколько тысяч человек.

Как писала в те дни берлинская газета «Берлинер Тагесшпигель», федеральный канцлер Германии Ангела Меркель и президент Центрального Совета евреев Германии Шарлота Кноблох бок о бок, словно сестры, вошли в синагогу.

В своем выступлении Ангела Меркель сказала, что последствия краха цивилизации, каковыми явился Холокост, невозможно исправить. Но можно и нужно сознавать непреходящую ответственность за то, чтобы подобное не повторилось. Поэтому нельзя равнодушно пожимать плечами, когда оскверняются еврейские кладбища, когда среди бела дня неонацисты нападают на раввинов, когда правые экстремисты проходят в парламенты немецких земель. Меркель подчеркнула, что правительство Германии и все немецкое общество обязаны защищать и поддерживать еврейскую жизнь и культуру, а обеспечение безопасности Израиля является одним из основополагающих принципов политики немецкого государства...

9 ноября 2008 года Марши памяти прошли по многим городам Германии. В Вормсе местные жители и представители городских властей, несмотря на дождь, под зонтиками прошли по городу, останавливаясь возле мест, связанных с событиями «Хрустальной ночи».


Остановились перед зданием, где в годы правления Гитлера находилось гестапо, куда в ту страшную ночь загоняли в мрачные подвалы арестованных евреев. Остановились перед кирпичным заводом, в его склады нацисты свозили награбленное у евреев добро. Остановились перед железнодорожной платформой, откуда евреев увозили из Вормса в лагеря смерти.

А вечером Марш памяти пришел к синагоге. Дождь перестал, и в небе показались звезды. Дверь в синагогу была открыта. Там седобородый раввин читал молитву. В глубоком молчании слушали ее люди, и у многих на глазах были слезы.

И под скорбные слова молитвы промытое Дождем звездное небо и синагога одновременно казались и очень древними и очень молодыми...

Солдат вермахта - Генрих Бёлль

Я никогда не написал бы этот очерк, если бы однажды не поехал из Вормса в Кёльн посмотреть на чудо средневековой готики - Кёльнский собор.

Строился собор почти 200 лет с 1248 года по 1437 год, и высотой в 157 метров, до начала XX века, пока в Америке не начали строиться небоскребы, был самым высоким зданием в мире.

Это уникальное творение человеческих рук спас в годы Второй мировой войны командующий американскими войсками в Европе генерал Эйзенхауэр. Когда американская и английская авиации ожесточенно бомбили немецкие города, по просьбе Эйзенхауэра на Кёльнский собор не было сброшено ни одной бомбы, и он одиноко возвышался среди руин почти полностью разрушенного союзной авиацией древнего города...

Приехав во вновь отстроенный Кёльн и осмотрев собор с его сокровищами и реликвиями, там, например, хранится посох святого Петра и другие святыни христианского мира, глубоко почитаемые верующими, я пошел побродить по городу.

Так я забрел на уютную улочку с длинным трудно выговариваемым названием Хюльхратерштрассе. Была дождливая немецкая осень. Город был засыпан шуршащими под ногами мокрыми листьями, и стена дома, который привлек мое внимание, тоже была в рыжих листьях, налипших на нее под резкими порывами ветра.

Дом был под номером 7, и остановился я возле него потому, что увидел на фасаде табличку, из которой узнал, что в этом доме жил лауреат Нобелевской премии по литературе 1972 года, писатель Генрих Бёлль.

Имя этого немецкого писателя я впервые узнал, прочитав в начавшем издаваться в Советском Союзе после смерти Сталина журнале «Иностранная литература» роман Бёлля «Глазами клоуна».

Герой этого романа Ганс Шнир, потеряв любимую женщину, веру в святость родителей и доверие к религиозным постулатам, бросает вызов обществу. Сын миллионера, он садится на ступенях вокзала с протянутой шляпой. Протест против лживости окружающего его мира выливается в шутовскую клоунаду. Но, но мнению Бёлля, только шут и может сказать правду о послевоенной Германии, обнажая скрываемую официальной пропагандой истину и являя ее недовольному и рассерженному обывателю, не желающему нести бремя ответственности за страшные преступления недавнего прошлого.

Напечатанные в советских журналах и другие романы писателя - «Где ты был Адам?», «Дом без хозяина», «Бильярд в половине десятого» сразу сделали Бёлля одним из моих любимых писателей. Таким же, как неизвестные нам до тех пор зарубежные писатели - Ремарк, Хемингуэй, Сэлинджер, Антуан де Сент-Экзюпери и многие другие.

Долгие годы советским читателям предписывалась строгая литературная диета. Герои советских книг должны были быть бесстрашными и послушными, быть лучшими мужьями, сыновьями, дочерьми, лучшими рабочими, колхозниками, солдатами. И главное, ни автор, ни его герои, ни на мгновение не должны были забывать о великих целях, поставленных перед ними Коммунистической партией в деле построения в СССР коммунистического общества.

А вот, например, маленький принц из одноименной сказки Экзюпери, живя на маленькой планете, растит и поливает единственную розу, не помышляя ни о каких подвигах, не побеждая никаких врагов и не зная, что такое зло. Но зато умеет верно любить и чувствует ответственность за каждое существо, которое приручил своей любовью. Он жалеет не только людей, но и животных, и растения и говорит удивительные слова: «Главного глазами не увидишь. Зорко одно лишь сердце».

Создателем этого сказочного не героя был настоящий герой-летчик, испытывавший новые самолеты, прокладывавший новые трассы в неизведанных краях и летчик-боец, мужественно сражавшийся с фашизмом и погибший в схватке с фашистскими истребителями над Средиземным морем в 1943 году.

В опубликованных за «Мал�ов�ньким принцем» книгах этого писателя - «Ночной полет», «Южный почтовый», «Земля людей» описаны не подвиги, не победы, которые были обязательны для произведений советской литературы, а трудное ремесло, будничные невзгоды, неудачи, разочарования и просчеты.

Героям Экзюпери душевно родствен неказистый антигерой Селинджера Холден Колфилд из повести «Над пропастью во ржи». Школьник, сбежавший на несколько дней из школы, и затерявшийся в огромном Нью-Йорке, которого он боится. Его болезненно ранит любое столкновение с ложью, грубостью, своекорыстью. Его приводит в отчаяние собственное бессилие противостоять злу. Но вопреки всему, он хотел бы помогать тем, кто еще слабее его, оберегать детей, играющих над пропастью во ржи...

Маленький принц и Холден Колфилд помогли пробиться наружу тому живому дыханию человечности, доброте и справедливости, которые немыслимы были во времена страшного сталинского правления.

Эти же простые человеческие ценности были присущи и книгам Генриха Бёлля. Но если американский писатель Сэлинджер и французский Антуан де Сент-Экзюпери были яростными противниками фашизма, то немец Бёлль, призванный в гитлеровскую армию, не только стал свидетелем ее военных преступлений, но и сам участвовал в сражениях на советско-германском фронте и входил со своей частью в захваченные гитлеровскими войсками советские города.

Вот что говорил он об этом в интервью немецкой газете «Ди Вельт» 27 октября 1979 года после своей поездки в Москву:

«Когда началась война, я фактически по своей собственной воле оказался на Восточном фронте. Я тогда был во Франции, в гарнизоне. И если бы захотел, мог бы там оставаться, - были знакомства, связи. Но мне захотелось испытать, что такое настоящая война. До этого мне не пришлось видеть ни одного боя, не пришлось испытать опасности. Все-таки сказывалось тогда влияние культа мужества, которое насаждала в немецком обществе гитлеровская пропаганда, и просто желание испытать настоящую войну самому. В школе нам учителя рассказывали о сражениях Первой мировой войны, о Вердене, о Сомме, о великом испытании мужчин огнем и смертью... Вот так я оказался в Крыму, потом в Одессе. В Одессе видел евреев, когда они шли в гетто и тащили на саночках детей и стариков. От этого было и сострадание, и чувство собственной вины, соучастия в преступлениях...».

Эту газету дала мне, когда я возвратился в Вормс, знакомая немка, работавшая в городской библиотеке, когда я попросил ее подобрать мне материалы, связанные с жизнью и творчеством Генриха Бёлля.

Когда я стал читателем библиотеки, эта пожилая немка, Штефания Винтер, узнав что я из бывшего Советского Союза, рассказала мне, что ее отец погиб, воюя в гитлеровской армии против русских. Она обращалась в различные инстанции, чтобы узнать, где и при каких обстоятельствах погиб ее отец. И, наконец, получила из Главного немецкого военного архива сообщение, что ее отец - солдат пехотного полка, входившего в состав немецкой армии, рвущейся к Москве, погиб в декабре 1941 года на подступах к советской столице возле деревни Селивановка.

Узнав об этом, она поехала в Россию. В Москве в немецком посольстве ей дали машину, переводчика, и они вдвоем отправились в эту глухую русскую деревню.

Остановив на околице деревни машину, переводчик спросил идущую навстречу пожилую женщину, знает ли она, где здесь похоронены погибшие во время войны немцы. Женщина кивнула и повела их к черневшему невдалеке лесу.

На опушке леса они увидели аккуратные ряды невысоких крестов. Под каждым крестом была табличка с именем погибшего немецкого солдата или офицера.

Женщина объяснила, что это кладбище устроили сами немцы, приезжавшие из Германии. Они долго здесь работали вместе с русскими поисковыми отрядами, которые находили останки немецких и советских солдат. Советские захоронены возле другой деревни, А немцы здесь.

Так нашла Штефания могилу отца, и уже несколько раз ездила туда, останавливаясь у той самой женщины, которая встретилась ей в первый приезд.

Зовут эту русскую крестьянку Ефросинья Козлова. Живет она одиноко в неказистой избе с подслеповатыми окошками, через которые едва пробивается дневной свет. Немку она принимала, как Родную. И хотя говорили они на разных языках, но сердцем понимали друг друга. У Козловой отец тоже погиб на войне. И когда она сопровождала свою гостью на немецкое кладбище, то, возле могилы ее отца стояла и плакала вместе с ней. А слезы понятны на любом языке...

Вот такую историю услышал я от Штефании Винтер.

Из материалов, которые она дала мне о Генрихе Бёлле, стенограмм его интервью, я узнал, что писатель родился в Кёльне в 1917 году. Учился в католической школе, потом в гимназии. Работал помощником продавца в букинистическом магазине. Еще гимназистом начал писать стихи и рассказы. В 1939 году поступил в Кёльнский университет, но вскоре был призван в армию. Воевал в Польше, во Франции, а с нападением Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года на Украине и в Крыму. В конце войны, отступая со своей частью под натиском Советских войск, снова оказался в Германии, и в апреле 1945 года сдался в плен американцам. После плена вернулся в Кёльнский университет, где закончил факультет филологии.

Печататься начал в 1947 году. Его повести и рассказы нашли широкий отклик у читающей публики. А славу одного из ведущих писателей ФРГ принес ему роман «Бильярд в половине десятого», изданный в 1959 году.

В произведениях Бёлля, таких как «Дом без хозяина», «И не сказал ни единого слова», «Когда кончилась война» рассказывалось о недавно пережитом, в них узнавались реалии первых послевоенных лет, затрагивались проблемы социальных и моральных последствий войны.

В 1967 году Бёлль был избран президентом немецкого Пен-клуба, а затем возглавил международный Пен-клуб.

Генрих Бёлль много раз приезжал в Советский Союз, где большими тиражами издавались его книги. В 1972 году Бёлль первым из немецких послевоенных писателей был удостоен Нобелевской премии за роман «Групповой портрет с дамой», в котором писатель создал грандиозную панораму истории Германии XX века.

Свидетель гитлеровских преступлений в Германии, и в завоеванных фашистами странах, сам участник захватнических гитлеровских войн, Бёлль переосмыслил свое прошлое и в своих повестях и романах выступал как настоящий гуманист, призывая к равенству и братству людей разных политических убеждений и разных национальностей.

Бывая в Советском Союзе, внимательно присматриваясь к жизни советских людей и все больше, убеждаясь, что правители СССР своей жестокостью, бесчеловечностью и лживостью недалеко ушли от пережитого писателем гитлеровского режима, Бёлль становится непримиримым критиком Советской власти.

Познакомившись в Москве с Александро�из� Солженицыным, Бёлль нелегально вывез на Запад рукопись «Архипелага ГУЛАГ», где написанная бывшим заключенным сталинских концлагерей книга была опубликована и сразу стала знаменитой.

Но после этого книги самого Бёлля были запрещены в Советском Союзе и начали издаваться лишь в годы горбачевской «перестройки».

А когда Солженицына насильно выдворили из СССР, Бёлль встретил опального писателя во Франкфуртском аэропорту, привез в Кёльн и поселил в своем доме.

Позже он также приютил уехавших по официальному приглашению для чтения лекций в западногерманских университетах и лишенных вскоре советского гражданства своих московских друзей - известных в свое время писателей-диссидентов мужа и жену Раису Орлову и Льва Копелева. Их литературные произведения, переводы, научные труды после лишения их советского гражданства были изъяты из советских библиотек.

Государству, строящему коммунизм, эти писатели были не нужны.

Не нужен был Лев Копелев - в прошлом боевой офицер, ветеран Великой Отечественной войны, затем узник ГУЛАГа и наконец писатель, критик, ученый-германист, автор книг о Генрихе Манне, Ярославе Гашеке, гётевском «Фаусте», о Леон-гарде Франке и Бертольде Брехте.

Не нужна была и Раиса Орлова, сотрудница журнала «Иностранная литература», тоже писательница, одна из самых авторитетных исследовательниц классической и современной американской литературы.

По мнению брежневских властей, которые ввели войска в Афганистан и чередовали «решающие» годы пятилеток с «определяющими», осыпавшие своих любимцев всевозможными наградами, привилегиями, почестями, такие, как Орлова и Копелев оказались лишними людьми.

Такими же лишними, как изгнанные или бежавшие из СССР - Андрей Синявский и Мстислав Ростропович, Виктор Некрасов и Андрей Тарковский, Василий Аксенов и Кирилл Кондрашин, Георгий Владимов и Юрий Любимов, Иосиф Бродский и Михаил Шемякин, Сергей Довлатов и Михаил Барышников, Наум Коржавин и Владимир Буковский, Эрнест Неизвестный и Александр Галич.

В одном списке с оставшимися на родине, но тоже официально числившимися изгоями: Андреем Сахаровым и Лидией Чуковской, Евгенией Гинзбург и Анатолием Марченко, Александром Менем, Варламом Шаламовым и Юлием Даниэ�те�ем, Надеждой Мандельштам и Владимиром Корниловым, Фридой Вигдоровой и Феликсом Световым, десятками, сотнями, может быть тысячами правозащитников и узников совести...

За что травили и гнали этих людей, нравственный и интеллектуальный цвет нации, - талантливейших поэтов, писателей, скульпторов, художников, музыкантов?

Ответить на этот вопрос можно только так: власть боялась их и, защищаясь от них, делала это столь же бездарно, как все, что она делала, с тупым усердием вытаптывая все свежее и талантливое.

И с каждым годом, с каждым новым актом мужественного сопротивления диссидентов лжи и беззаконию, резко понижался уровень духовной жизни в стране. В результате - под тяжестью коммунистических догм Советский Союз рухнул...

Но, вернусь к Генриху Бёллю.

Из материалов, которые мне дала Штефания Винтер, я узнал следующее.

25 сентября 1962 году по приглашению Союза писателей СССР Бёлль впервые прилетел в Москву в составе делегации западногерманских писателей, в которую входили еще двое известных в Европе литераторов Хагельштанге и Герлах.

По поручению Секретариата Союза писателей СССР встречали немцев в московском аэропорту германист Лев Копелев, его жена, сотрудница журнала «Иностранная литература», Раиса Орлова и сотрудник «Интуриста», который забронировал немецким гостям номера в гостинице «Пекин».

Но, прежде чем ехать в гостиницу, Бёлль попросил провести его с товарищами по Москве.

На мосту через Москва-реку Хагельштанге попросил остановить машину. Выйдя из нее, он снял шляпу и долго стоял в глубокой задумчивости.

- Что с ним? - тихо спросил Копелев Бёлля.

И Бёлль объяснил.

17 июля 1944 года по приказу Сталина по Москве провели тысячи немецких военнопленных разгромленной Красной Армией немецкой группировки «Центр».

В сопровождении охраны НКВД военнопленные шли по московским улицам во главе со своими генералами, хмуро разглядывая столицу Советского государства, которую им так и не удалось взять.

Стоявшие на тротуарах москвичи с ненавистью смотрели на пленных и лица этих людей пугали немцев больше, чем винтовки их конвоиров.

В колонне пленных шел и Хагельштанге, унтер-офицер артиллерийского полка. Шел и по этому мосту, с которого смоѨеЂрит сейчас на Москву...

На следующий день Бёлля с товарищами принимали в конференц-зале Союза писателей. Зал был набит, многие стояли вдоль стен.

Председательствовал главный редактор журнала «Октябрь», писатель Вадим Кожевников.

Среди многих вопросов заданных Бёллю был и такой:

- Где вы были во время войны?

Кожевников вскочил и, обращаясь к Бёллю через переводчика, чуть ли не закричал:

- Господин Бёлль, не надо отвечать! Это бестактный вопрос. У нас тут не встреча ветеранов. Мы собрались говорить о творческом опыте, о задачах литературы!

Но Бёлль возразил:

- Нет, я буду отвечать. Вы расхваливаете мои сочинения. Но если вы их внимательно читали, как же вы можете предполагать, что я не отвечу. Ведь именно об этом я столько писал. Я был солдатом 6 лет. Правда, я дослужился только до ефрейтора и мог бы сослаться на то, что был телефонистом, и моя винтовка оставалась в обозе, и я вспоминал о ней только тогда, когда получал от фельдфебеля наряды за то, что она не чищена. Но это не оправдание. Я был солдатом той армии, которая напала на Польшу, на Голландию, на Бельгию, Францию и на вашу страну. Я как немецкий солдат входил в Киев, в Одессу, в Крым. И я сознаю личную ответственность за все преступления гитлеровского вермахта. Из сознания этой ответственности я и нишу.

И еще один ответ Бёлля, на той встрече в Союзе писателей СССР, поразил меня, как одессита.

На вопрос, знает ли он русскую литературу, Бёлль ответил:

- Русскую литературу люблю и хорошо знаю. Читал Чехова, Толстого, Достоевского, Пушкина, Горького, Гончарова, Лескова. Особенно люблю Гоголя - его многообразие, силу его дыхания. Из классиков позднего вашего периода мне ближе всех Бабель. Мне кажется, ему лучше всех удалось изобразить то сложное и бурное время, в котором он жил и писал. На немецком телевидении делают серию фильмов «Писатель и город». У них в планах «Кафка и Прага», «Лорка и Гренада», «Джойс и Дублин». Мне предложили - «Достоевский и Петербург». Я согласился, но предложил и свою тему - «Бабель и Одесса».

К сожалению, фильм этот Бёлль не сделал. И в послевоенной Одессе не бывал. Оккупированная Одесса отражена немного в его романе «И не сказал ни единого слова», где герой романа солдат вермахта Фред Богн