Аркадий Иосифович Хасин

Несколько вступительных слов

Как-то я стоял на Приморском бульваре недалеко от Потемкинской лестницы и любовался панорамой Одесского порта.

Был яркий августовский день. В порту перекликались буксиры, над мачтами стоящих у причалов судов кружили чайки, а море за маяком было таким близким, что казалось - протяни руку и дотронешься до его выпуклой синевы.

Неожиданно подошла ко мне какая-то женщина и спросила:

- Не подскажете, как проехать морем из Одессы в Батуми?

Я пожал плечами:

- По-моему, пассажирские суда сейчас из Украины в Грузию не ходят...

Извинившись, женщина отошла.

А я стал вспоминать, какой оживленной была когда-то пассажирская линия Одесса - Батуми.

Каждый день отходил из Одессы на Крым и Кавказ очередной теплоход, и как людно, шумно и весело было во время проводов теплохода на пассажирском причале!

«Россия», «Победа», «Украина», «Грузия», «Петр Великий», «Львов» - названия этих пассажирских судов, работавших на Крымско-Кавказской линии, знала вся Одесса. А фамилии их капитанов - Мана, Григора, Гарагули, Письменого, Дондуа, Сороки -знали почти все одесские мальчишки.

Я проработал на судах Черноморского пароходства 52 года. Начинал на тех самых пассажирских судах и до сих пор помню своих наставников - простых моряков, учивших меня премудростям морского дела,

Во времена чудовищного сталинского произвола эти люди - кочегары, мотористы, механики -защищавшие в Великую Отечественную войну Одессу, Севастополь, Новороссийск, дошедшие с боями до Берлина, по разным причинам, с точки зрения сталинских властей, не имели права на загранплавание. Работали они на Крымско-Кавказской линии за гроши. Домом им служили тесные судовые кубрики. Но без самоотверженного труда этих людей ни одно пассажирское судно не отошло бы от причала.

Плавание в территориальных водах своего государства называется каботажным. Вот о моряках-каботажниках, людях нелегких судеб, но преданных своей профессии и своему Черному морю - мои рассказы.

«Тарантелла»

Первым судном, открывшим после окончания Великой Отечогественной войны линию Одесса -Батуми, был теплоход «Украина».

Линия открылась в 1946 году. А появилась «Украина» в Одессе так.

Летом 1945 года в разрушенном фашистскими оккупантами Одесском порту, у полуобвалившихся причалов Платоновского мола ошвартовались два однотипных теплохода «Трансильвания» и «Бессарабия».

Это были румынские пассажирские суда, отобранные Советским Союзом у Румынии, воевавшей против него на стороне гитлеровской Германии.

В то лето я, курсант мореходной школы, ходил со своей группой в порт на практику. И хотя наша практика заключалась в том, что мы разбирали завалы взорванного фашистскими оккупантами при отступлении из Одессы портового холодильника или разгружали железнодорожные вагоны, доставлявшие в порт цемент и другие строительные материалы, близость моря, дымивший на рейде какой-то пароход, а особенно, эти два красавца-теплохода, белевшие у Платоновского мола, приближали меня к моей мечте - стать моряком!..

В обеденный перерыв мы ходили купаться на Платоновский мол и, проходя мимо «Трансильвании» и «Бессарабии», любуясь их стремительными обводами, слышали, как портовики, собиравшиеся у трапов этих судов, восхищенно говорили: «Вот это рысаки! Будет, кем заменить потопленный фашистами наш пассажирский флот!»

Но...

15 июля 1945 года газета «Правда», орган Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, опубликовала Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении короля Румынии Михаила I орденом «Победы»!

Высший военный орден Советского Союза, которым были награждены выдающиеся полководцы Великой Отечественной войны, маршалы Советского Союза Жуков, Рокоссовский, Конев, Василевский, да и сам Сталин, был дан человеку, виновному в смерти тысяч евреев, оставшихся при отступлении советских войск на захваченных румынами территориях.

Евреев - повешенных, расстрелянных, заживо сожженных или загнанных в гетто и концлагеря, где они умирали от голода, холода, болезней и побоев!

Награждение румынского короля орденом «Победы» мотивировалось тем, что в 1944 году, когда советские войска в своем победоносном наступлении на Запад подошли к границам Румынии, Михаил I арестовал главу правительства и Главнокомандующего румѼоынской армией маршала Иона Антонеску и приказал румынским войскам повернуть оружие против своих союзников -немцев.

Но я, прочитав этот Указ, вспомнил первые дни оккупации румынами Одессы.

Евреев еще не трогали, и я со своим другом Сережей Багдасарьяном бегал на Соборную площадь смотреть, как облаченные в длиннополые рясы румынские священники крестили православный люд - детей и взрослых.

При советской власти это было запрещено. Поэтому с приходом румын желающих креститься было много.

Взрослых священники кропили святой водой, а детей окунали в большие чаны, под которыми тлели дымные костры.

Но поразил меня тогда не сам обряд крещения, как два огромных портрета, укрепленных на памятнике графу Воронцову - Гитлера и короля Румынии Михаила I.

Те, кого уже окрестили, подходили к этим портретам, кланялись и благодарили фюрера великой Германии Адольфа Гитлера и короля Румынии Михаила I за освобождение от «жидо-большевизма»!

А лютой зимой того же незабываемо-страшного 1941 года, когда по занесенным снегом одесским улицам мы брели на Слободку, в гетто, я снова увидел эти два портрета. Они украшали фасад здания, в котором разместилась румынская жандармерия, и два союзника победно смотрели на гонимых их приказами на уничтожение ни в чем не повинных людей...

И вот - эта награда!

Через несколько дней после опубликования Указа о награждении короля Румынии Михаила I орденом «Победы», прийдя в порт, я не увидел у Платоновского мола «Трансильванию» и «Бессарабию». На их месте густо дымил ржавый болгарский пароход.

В обеденный перерыв, когда мы пошли купаться на Платоновский мол, я спросил курившего возле парового подъемного крана пожилого рабочего, куда угнали теплоходы.

- Вернули румынам! - со злостью ответил он.

Но рабочий ошибся.

Вернули только «Трансильванию». А «Бессарабию» поставили в док Одесского судоремонтного завода, и 26 марта 1946 года она, свежевыкрашенная, под красным советским флагом, вышла на линию Одесса - Батуми. Только называлась уже не «Бессарабия», а «Украина»...

Первым капитаном «Украины» был Иван Александрович Ман. Человек легендарный. Написано в свое время о нем было много. Но я хочу рассказать не о капитане «Украины», а об одном из членов ее экипажа, ремонтном механике Штейнберге, проработавшем на судне много лет. Звали его Юзеф Маркович. А кличка у него была - «Тарантелла». В те времена моряки заграничного плавания привозили в Одессу настенные итальянские коврики. Изображены на них были тигры, олени, львы, и был сюжет «Похищение», где свирепого вида джигит увозил на горячем скакуне перепуганную невесту. Но больше всего на Одесском толчке пользовался успехом сюжет «Тарантелла». Там черноокая красавица в окружении любопытной толпы под аккомпанемент мандолины танцевала этот народный итальянский танец.

«Тарантелла» была настолько ходовым товаром, что помню, как нашумела в пароходстве радиограмма, которую жена одного матроса дала мужу на судно: «Звери не в моде, бери людей!»

Так вот, Юзеф Маркович получил свое прозвище потому, что, будучи во время войны контуженным, он, если нервничал, начинал дергаться всем телом, словно исполнял какой-то танец. За этот недуг судовые остряки и окрестили его «Тарантеллой».

Судьба ремонтного механика «Украины» была удивительной. Воевал он в морской пехоте. Защищал Одессу, Севастополь, и при отступлении из Севастополя советских войск попал в плен.

Как еврей, он был бы фашистами расстрелян. Но его спас командир его роты, капитан-лейтенант Воробьев.

А случилось это так.

3 июля 1942 года Советское Информационное бюро сообщило об оставлении советскими войсками Севастополя.

Но и после этого дня дорога к Камышовой бухте, где шла посадка на корабли, была запружена колоннами отходящих войск.

Вместе с армией покидали осажденный город и мирные жители. И над всей этой огромной массой людей с ужасающим ревом носились фашистские самолеты, стреляя из пулеметов и сбрасывая бомбы.

Раненых, наскоро перевязав, тащили на себе. А убитых оставляли в придорожных кустах.

А потом показались немцы.

В Камышовой бухте горел танкер. Дым сносило ветром на берег, и в этом дыму, выкрикивая резкие слова команды, бегали немецкие солдаты, выстраивая пленных в колонны.

Их повели назад, в Севастополь. Падавших от изнеможения людей, заставляя вставать, толкали прикладами винтовок в спины. А тех, кто не мог встать, пристреливали на месте...

Недалеко от Севастополя колонну, в котетѾрой был Юзеф Маркович, остановил ехавший в открытой машине немецкий генерал. Подозвав сопровождавшего пленных очкастого офицера, он что-то сказал ему и поехал дальше. А офицер, поправив очки, прошелся вдоль колонны и на ломаном русском языке приказал:

- Комиссарам и евреям выйти из строя!

Колонна стояла неподвижно.

- Выйти из строя! - повторил офицер. - Кто не выйдет - выведем силой!

Тогда, в окровавленной тельняшке, вышел из строя комиссар полка и, ударив себя в грудь, прохрипел:

- Стреляй, гад!

К комиссару подбежали двое солдат и, заломав ему руки, оттащили в сторону.

За комиссаром вышли из строя несколько евреев.

И тут стоявший рядом с Юзефом Марковичем капитан-лейтенант Воробьев шепотом приказал:

- Стой! На еврея ты не похож. А документ у меня для тебя есть.

В это время офицер присмотрелся к стоявшему в колонне черноволосому матросу и ткнул в него пальцем:

- Юде?

- Нет, нет!

Но офицер уже кивнул солдатам:

- Взять!

А потом произошло самое страшное. Несколько автоматных очередей, крик офицера «Шагом марш!», и колонна, оставив валяться в пыли расстрелянных товарищей, двинулась дальше...

В Севастополе их загнали в какой-то обгоревший барак, и там капитан-лейтенант Воробьев, когда улеглись они с Юзефом Марковичем рядом на земляном полу, дал ему краснофлотскую книжку убитого в последнем бою ротного пулеметчика.

Этот пулеметчик был земляком Воробьева Оба они были родом из Воронежа. И накануне боя пулеметчик просил капитан-лейтенанта в случае своей гибели переслать эту книжку его матери.

Фотография в книжке была залита кровью. Так что Юзеф Маркович Штейнберг без всякой опаски стал Федором Петровичем Телегиным...

Из Севастополя их перегнали в Николаев. Там они работали на восстановлении моста через Буг, взорванного советскими войсками при оставлении города.

А потом, по просьбе румынского командования, группу советских военнопленных, в которой был и Юзеф Маркович, передали румынам. Тем тоже нужны были дармовые рабочие руки.

И тут снова произошло событие, резко изменившее его судьбу.

За Бугом начиналась Транснистрия, оккупированная румынами территория, где верное союзу с Гитлером румынское правительство организовало еврейские гетто и концлагеря. И когда пленных гнали на какую-то стройку через Доманевку, известную своим концлагерем, им повстречалась группа евреев, подгоняемая плетками полицаев. И вдруг из этой группы раздался женский крик:

- О-й! Это же Юзик! Юзик Штейнберг!

Вздрогнув, Юзеф Маркович обернулся и узнал в кричавшей женщине свою соседку по одесскому двору Маню.

Румыны, конвоировавшие пленных, не понимая по-русски, не обратили на этот крик внимания. Но полицаи быстро разобрались в ситуации. Один из них подбежал к румынскому капралу и, ткнув плеткой в Штейнберга, заорал:

- Шо ж вы жида ховаете? Це же жид! Жидан!

Так избитый окровавленный Юзеф Маркович стал узником Доманевского концлагеря...

Позже он мог бы только благодарить ту Маню за свое разоблачение. Потому что судьба советских военнопленных была ужасна. Даже те, кто дожили до освобождения из фашистского рабства, были осуждены советским судом как изменники Родины и сосланы в сталинские концлагеря на Колыму.

Но тогда...

28 марта 1944 года советские войска освободили узников Доманевского концлагеря, и вскоре Юзеф Маркович, обмундированный в солдатскую гимнастерку, с вещмешком за плечами и винтовкой в руках снова стал воином Советской Армии.

Тяжело ранен и контужен он был на улице Берлина в последний день войны, когда из какого-то окна в него выстрелили фаустпатроном.

А демобилизовался он, выписавшись из госпиталя, в конце 1945 года.

Так закончилась его Одиссея, начавшаяся, как и для миллионов советских людей, в первый день Великой Отечественной войны 22 июня 1941 года..

На «Украине» в подчинении Юзефа Марковича была бригада мотористов, выполнявшая ремонтные работы. Но перед приходом в Одессу бригада занималась только одним - наведением чистоты в машинном отделении. Это был особый, ритуал!

«Украина» швартовалась к пассажирскому причалу Одесского порта в восемь часов утра. Поэтому бригада во главе с Юзефом Марковичем опускалась в машинное отделение задолго до рассвета

Нужно сказать, что «Украина» была самым быстроходным судном Черноморского пароходства Построенная по заказу короля Румынии Карла I (отца короля Михаила I) в 1939 году в Дании на верфи «Бурмейстер и Вайн», имея два глав�те�ых двенадцатицилиндровых двигателей по семь с половиной тысяч лошадиных сил, она развивала скорость в 22 узла, что равнялось скорости торпедного катера! И вот два этих огромных двигателя нужно было надраить до зеркального блеска! А помимо этого нужно было протереть вспомогательные механизмы, подмести трапы, собрать, вынести на корму и выбросить в море мусор.

А когда и эта работа была закончена мокрые от пота мотористы тащили к центральному трапу, по которому спускался в машинное отделение старший механик, свернутый в рулон тяжелый ковер.

И тут наступал самый ответственный момент!

С мостика давалась команда: «Малый ход!». Вахтенный механик убавлял обороты главных двигателей и звонил стармеху: «Подходим к порту!». Вскоре наверху хлопала металлическая дверь, и старший механик «Украины» Владимир Иванович Щуров начинал спускаться в машинное отделение.

По знаку Юзефа Марковича мотористы раскатывали ковер и, зная тяжелый нрав стармеха, скрывались кто куда. А грузный малоразговорчивый Щуров, ступив на ковер и кивком головы поздоровавшись с Юзефом Марковичем и вахтенным механиком, начинал обход машинного отделения.

Бледный от волнения Юзеф Маркович следовал за Щуровым по пятам. И если стармех, заметив подтек масла или плохо надраенную медяшку, строго спрашивал: «А это что?», Юзеф Маркович, дергаясь всем телом, бросался устранять недостаток...

Но и с приходом в Одессу ремонтному механику хватало хлопот. Как только заканчивалась швартовка, и на причал опускался трап, он, расталкивая пассажиров, с ворохом заявок в руках бежал в отдел снабжения, который находился недалеко от Морского вокзала, за железнодорожным переездом.

«Украина» вечером снималась в очередной рейс, и нужно было успеть выписать, получить на складе и привезти на судно баллоны с ацетиленом и кислородом, бидоны с краской, электроды, токарные резцы и другие материалы, без которых не обходится в море ни одно судно.

Встречала Юзефа Марковича жена с маленькой дочкой. Эта рыхлая больная женщина всегда опаздывала к приходу теплохода и, не застав мужа, шла на корму, где терпеливо ждала его возвращения.

А он, набегавшись с заявками по кабинетам отдела снабжения, «выбив» у диспетчеров грузовую машину и, загру� мзив ее, забирался в кузов. Подъезжая к судну, стоя посреди полученного снабжения, он высматривал на корме теплохода жену и дочь. А, увидев, от волнения начинал подергиваться всем телом...

В море в течение дня его можно было видеть то на мостике, меняющим проржавевшие гнезда бортовых огней, то в машинном отделении, где он разбирал с бригадой мотористов вышедший из строя масляный насос, а то на корме, где он нагревал в кузнечном горне стальную болванку, чтобы здесь же, на наковальне отковать из нее заготовку, из которой токарь вытачивал для вышедшего из строя насоса новую деталь.

В машинное отделение могли вызвать его и ночью. А утром, наскоро попив в кают-компании чай, он уже мчался по вызову пассажирского помощника капитана в чью-то пассажирскую каюту выяснять, почему в умывальнике нет горячей воды...

Но была у Юзефа Марковича одна слабость. Он любил рассказывать о войне. И неважно, кто были его слушатели. Пассажиры каюты, где он ремонтировал умывальник, судовой парикмахер, к которому он забегал постричь свою рано поседевшую голову, или собравшиеся на перекур на корме матросы.

Оборона родной Одессы, Севастополя, плен, пережитое в Доманевской концлагере, освобождение и продолжение участия в боях - все это жило в нем и требовало выхода.

С воспоминаниями о войне выступал он и на судовых собраниях. И так как подробности его биографии были уже известны, во время таких выступлений раздавались шуточные реплики: «О, Тарантеллу уже понесло!»

Но вот как-то пришел на «Украину» новый матрос. Фамилия его была Злобарь. Фамилия подходила ему. Цыгановатый, с маленькими злыми глазками, он в первом же рейсе успел перессориться в другими матросами, а услыхав на перекуре рассказ Юзефа Марковича о боях при обороне Севастополя, грубо перебил его:

- Чего врешь? Разве евреи воевали? В Ташкенте отсиживались!

Лицо Юзефа Марковича свела нервная судорога Дергаясь всем телом, он бросился на обидчика

Его схватили, оттащили в сторону, стали успокаивать. А он, вырываясь, хрипел:

- Повоевал бы с мое!

С того дня его словно подменили. Он замкнулся в себе, даже на обед стал приходить позже всех, избегая лишних вопросов. Только работая более остервенело.

Накануне Дня Победы, а было это в 1947 году, сел в Одессе на «Украину» отставной полковник, Герой Советского Союза Маклаков, ехавший в Сочи в санатории для ветеранов Великой Отечественной войны. Познакомившись с ним, капитан теплохода Иван Александрович Ман попросил Маклакова выступить перед экипажем, рассказать о боевом пути.

Послушать Героя Советского Союза в музыкальном салоне собрался почти весь экипаж. Но Юзефа Марковича не было. Со своей бригадой он ремонтировал в машинном отделении вышедший из строя дизель-генератор.

Поздоровавшись с моряками, полковник сказал:

- Капитан попросил меня рассказать о моем боевом пути. Такой рассказ занял бы много времени. Я расскажу лишь один характерный для той войны эпизод. Было это в Польше. После тяжелых боев моя часть расположилась на отдых в небольшом польском городке. Утром, когда я умывался, позвонили из штаба дивизии с приказанием явиться к командиру дивизии генерал-майору Голикову. Приказ есть приказ. Наскоро собравшись, я сел в «Виллис», взяв с собой бойца охраны, и поехал в штаб дивизии, который расположился в соседнем городке. По дороге нам встретилась колонна пленных эсэсовцев. Ее конвоировали наши солдаты. Когда «Виллис» поравнялся с колонной, неожиданно один из эсэсовцев вырвал из рук конвоира винтовку и направил на меня. Секунда, и я перед вами сейчас бы не стоял! На мое счастье, сидевший за мной в «Виллисе» боец охраны опередил эсэсовца, успев дать очередь из автомата. Кстати, - полковник обвел взглядом собравшихся, - он ваш земляк. Одессит! Под Севастополем попал в плен. Побывал и в немецком концлагере. А потом - дошел со мной до Берлина.

- Так то ж наш Тарантелла! - вскочив со стула, закричал боцман.

- Что за «Тарантелла»? - спросил полковник капитана.

- А это так в шутку называют нашего ремонтного механика, - смущенно ответил капитан и обратился к сидевшему в первом ряду стармеху: - А где Штейнберг?

- Сейчас позову.

Встречу двух ветеранов войны, которая произошла в тот день в музыкальном салоне теплохода «Украина», описать трудно. Но с тех пор «Тарантеллой» Юзефа Марковича никто больше не называл.

Морской милиционер

На пассажирских судах Черноморского пароходства, работавших на Крымско-Кавказской линии, в составе эки�и пажей были и сотрудники милиции. Они следили за тем, чтобы законы Советского государства соблюдались не только на берегу, но и в море.

На теплоходе «Украина», на котором я одно время работал, плавал милиционер Константин Вахтангович Рухадзе.

Этот тучный пожилой грузин, уроженец Батуми, уже с раннего утра, надев на седую голову старую форменную фуражку и поправив на толстом животе армейский ремень с пистолетной кобурой, начинал обход судна. И не было дня, чтобы он не выявил нарушителей порядка.

То это был пьяный, уснувший под брашпилем на баке и положивший под голову спасательный круг, то любовная парочка, забравшаяся ночью в спасательную шлюпку и проспавшая рассвет. А то и спрятанный в ящик с противопожарным песком украденный чемодан.

По вечерам в барах приходилось ему разнимать дерущихся, в ресторанах усмирять пьяных дебоширов, а еще - ловить безбилетных пассажиров, умудрявшихся на стоянках в портах пробираться на теплоход по швартовным концам.

Да мало ли что могло случиться и случалось на пассажирском судне, переполненном праздным людом, едущим на курорты Крыма и Кавказа!

И бывало не раз - «Украина» швартуется в Ялте или Сочи, а на причале ждет милицейский «газик». Это капитан на основании рапорта Рухадзе сообщал по радио об имеющихся на борту нарушителях порядка. И как только на причал опускался трап, хулиган или вор, выслеженный Константином Вахгангавичем, под его конвоем, сходил на берег и, встреченный местными стражами порядка, увозился в милицию...

Жил Константин Вахтангович на «Украине» в кормовой тесной каютке с висевшими под потолком клетками с птицами. Большой любитель птичьего пения, он на покупку своих любимцев не жалел денег. В клетках прыгали на жердочках канарейки, щеглы, скворцы, и шелуха от расклеванных ими семян сыпалась на голову хозяина каюты и любого, кто по какому-то поводу к нему заходил.

В каюте он одевался по-домашнему: в серые, пузырящиеся на коленях шаровары и в черную сатиновую косоворотку. Кавказский поясок с серебряным набором свободно лежал на его большом животе.

На столе постоянно кипел электрический самовар. И когда бы вы к нему ни зашли, Константин Вахтангович пил «настоящий грузинский» чай, громко прихлебывая его из блюдеч�н ка.

Но стоило позвонить вахтенному помощнику капитана и сообщить ему о каком-нибудь происшествии, как хозяин каюты тут же выключал самовар, быстро надевал форму и торопливо покидал свое жилище.

Однажды я присутствовал при составлении им протокола задержания.

Задержанным был паренек лет шестнадцати, пробравшийся в Туапсе по швартовным концам на теплоход в надежде проехать в Новороссийск, где было создано нефтеналивное пароходство.

Было это в 1964 году. В тот год Черноморское пароходство, управление которого было в Одессе, передало танкерный флот в Новороссийск, оставив приписанными к Одессе только пассажирские и сухогрузные суда.

Задержанный милиционером «Украины» паренек прочитал об этом в газете и, мечтая о дальних плаваниях, решил добраться морем до Новороссийска и поступить юнгой на какой-нибудь танкер.

Но милиционера «Украины» Константина Вахтанговича Рухадзе это объяснение не удовлетворило. Нахмурив седые лохматые брови, он закричал:

- Что ты поешь про плавание, кацо? Кто тебя на танкер возьмет? Ты что, мореходную школу закончил? Аттестат моряка получил? Смотри мне в глаза и говори правду!

Я правду говорю, - дрожа от страха перед этим грозным милиционером, отвечал паренек, - ей-богу правду!

- Правду я тебе скажу, - вытирая большим платком вспотевшее лицо, устало сказал Константин Вахтангович, - Воровать ты сюда залез. Вот правда.

- Нет! - в отчаянии закричал задержанный, и на его глазах выступили слезы. - Я не вор. Я моряком стать хочу!

Мне стало жаль паренька. Я вспомнил себя в таком же возрасте. Зачитываясь книгами о море, глядя с Приморского бульвара на Одесский порт, я тоже мечтал пробраться на какой-нибудь пароход и уплыть за далекий горизонт...

- Он правду говорит, - сказал я.

Ладно, - вздохнул Константин Вахтангович и порвал протокол. Скажи спасибо, что на «Украину» попал. Видишь, какие люди здесь работают. Поверили тебе. Идем на камбуз, скажу поварам, чтобы накормили тебя. А то до Новороссийска с голода умрешь.

А когда «Украина» пришла в Новороссийск, Константин Вахтангович вместе с пареньком пошел в мореходную школу просить о зачислении его на учебу...

В другой раз я был свидетелем разговора нашего милиционера с карточным шулотером, обыгрывавшем в карты пассажиров.

Случилось это в летний день на подходе к Ялте, когда все были на палубе, любуясь красотами крымских берегов.

На моих глазах Константин Вахтангович подозвал курившего у борта рослого парня в клетчатой кепке и, угрожающе подняв палец, сказал:

- Слушай, кацо. В Ялте сойдешь. И чтобы я тебя здесь больше не видел!

- Чего-о? - протянул тот, затаптывая окурок. - У меня билет до Сухуми. Могу показать.

- Окурок подними и брось за борт. А билет мне не надо. Мне надо, чтобы тебя на теплоходе не было!

Парень ухмыльнулся и покрутил пальцем у виска:

- Ты что? Тю-тю?

В ответ Константин Вахтангович схватил наглеца с такой силой за плечи, что у того слетела с головы кепка.

- Не будь упрямый, как буйвол! - задыхаясь от злости, прохрипел милиционер. Думаешь, я не знаю, зачем туда-сюда ездишь? Не сойдешь, позову людей, у которых обманом деньги выиграл. Протокол писать буду. Понял?!

И с приходом в Ялту шулер исчез...

Жил Константин Вахтангович в Одессе. Женат был на одесситке. Звали ее Соня. Влюбился в нее во время войны, когда лежал раненый в госпитале, где Соня работала медсестрой. После войны, демобилизовавшись, приехал в Одессу, разыскал через адресный стол Соню и женился на ней.

В рейсе Константин Вахтангович сходил на берег чаще всего в Батуми. Там у него были родственники и много друзей. В гости к ним он шел все в той же сатиновой косоворотке, подпоясанной кавказским пояском с серебряным набором. Но с приходом в Одессу, где ему нужно было являться к начальству с докладом о происшествиях в рейсе, готовился как на парад. Гладил милицейскую форму, надраивал до зеркального блеска сапоги и чистил зубным порошком ордена и медали.

По одним только медалям можно было проследить ратный путь Константина Вахтанговича за годы войны.

Помимо медали «За отвагу» у него были медали «За оборону Севастополя», «За оборону Кавказа», «За освобождение Варшавы» и «За взятие Берлина». Из орденов - два ордена Красной Звезды, два ордена Славы и два - Отечественной войны.

Это сегодня ордена и медали, которыми во время Великой Отечественной войны награждались солдаты и офицеры Советской Армии, можно купить у продавцов сувениров. Те скупают их у обнищавших родственников умерших ветеранов.

Но когда я плавал на «Украине», эти награды, украшавшие пиджаки людей, воевавших с фашистской Германией и освободивших мир от коричневой чумы, напоминали о величии подвига во имя Победы!

И когда «Украина» швартовалась в Одессе и на палубе во всем блеске своих наград появлялся Константин Вахтангович, пассажиры, толпившиеся у трапа, уважительно уступали ему дорогу.

Этот добрый, но беспощадный к любому безобразию человек не любил рассказывать о войне. Даже в праздники, 23 февраля или 9 мая, в День Победы, когда на судне устраивались торжественные собрания и перед молодыми членами экипажа выступали участники Великой Отечественной войны с воспоминаниями о минувших боях, Константин Вахтангович на все просьбы выступить отмахивался:

- Не могу, кацо. Не могу. Тяжело вспоминать.

Но однажды, когда я сидел в его тесной каютке за ароматным, «настоящим грузинским» чаем, стряхивая с головы и брюк сыпавшуюся из подвешенных к потолку клеток шелуху от расклеванных птицами семян, он вдруг сказал:

- Слушай, опять та девочка мне снилась. С ума можно сойти!

- Вы о чем?

О чем... о чем...

И тут я узнал, что в конце января 1945 года, воюя уже на территории Польши, батальон Константина Вахтанговича, которым командовал майор Шапиро, а командиром роты, в которой сражался сержант Рухадзе, был старший лейтенант Арутюнян, первым ворвался в лагерь смерти Освенцим. И он, сержант Рухадзе, вынес на руках из барака, где содержались умиравшие от истощения дети, девочку, которую отнес в полковую санчасть.

- Они лежали там, как скелеты. Понимаешь, кацо, как скелеты. Маленькие детские скелеты.

Услыхав, что Константин Вахтангович, наш судовой милиционер, освобождал Освенцим, я попытался его разговорить. Как выглядел этот страшный лагерь, сколько на момент освобождения оставалось в нем заключенных? Но Рухадзе только кивал головой:

- Не мучай, кацо. Не надо. Тяжело вспоминать...

С тех пор минуло много лет. Давно нет красавца-лайнера, труженика Крымско-Кавказской линии, «Украины», проданной на металлолом. Нет и самого большого в свое время в мире Черноморского пароходства. Нет, наверно, и Константина Вахтанговича Рухадзе. Он был намного старше меня. А я давно на пенсии...

Но вот, 27 января 2008 года, когда по решению Организации Объединенных Наций в годовщину освобождения Советской Армией Освенцима отмечался всемирный день Холокоста, мне довелось быть на траурной церемонии, посвященной этому дню, в немецком городе

Хайдельберге. Этот город славится основанным здесь в 1386 году первым в Германии университетом. В этом университете в 1910 году учился великий поэт Осип Мандельштам. Об этом свидетельствует мемориальная доска, установленная на соседнем с университетом здании, в котором, будучи студентом, жил Мандельштам.

Церемония проходила на месте сожженной нацистами в 1938 году синагоги. На церемонию собралось много немцев. Особенно пожилых. В их руках горели свечи. И в ранних зимних сумерках мерцание свечей казалось мерцанием оживших душ умерщвленных гитлеровцами евреев...

Перед собравшимися с проникновенной речью выступил бургомистр Хайдельберга, за ним католический священник, потом - местный раввин.

Последней взяла микрофон профессор Хайдельбергского университета Эмилия Берг - бывшая узница Освенцима.

Хриплым от волнения голосом она рассказывала, как в гитлеровской Германии, чтобы устранить из общества, культуры, истории и самой немецкой жизни евреев, были привлечены все средства: пропаганда, воспитание, наука. В ход шло все: фальсификации, включая религиозные тексты, переименования названных именами еврейских мыслителей улиц, снос памятников, запрет на исполнение музыки еврейских композиторов и сжигание книг, которое по пророческому замечанию Генриха Гейне завершилось сжиганием людей.

Об Освенциме она сказала, что умирала от истощения в детском бараке. Рядом умирали десятки детей, и советские солдаты, освободившие лагерь, выносили их из барака на руках. Эмилию тоже вынес какой-то солдат и отдал в лазарет.

И тут я подумал: «Не эту ли Эмилию Берг 27 января 1945 года вынес на руках из страшного освенцимского барака Константин Вахтангович Рухадзе?»

Рядом со мной, слушая Эмилию Берг, утирали слезы две пожилые немки. Мне хотелось сказать им, что я знал того солдата, работал с ним, дружил. Но поверили бы они мне? Да и в этом ли дело?

Девочка, которою спас советский солдат, осталась жива. Выросла, стала ученым. Главное - это!

И я промолчал...

Постскриптум

В своем коротком рассказе об освобождении Освенцима милиционер теплохода «Украина» К. В. Рухадзе упомянул фамилию командира своего батальона - Шапиро.

После траурной церемонии, посвященной памяти жертв Холокоста, вернувшись из Хайдельберга, я нашел в Интернете небольшую статью об упомянутом К. В. Рухадзе человеке.

Статья называлась «Комбат Шапиро» и была Почему-то подписана только инициалами: «М. 3.»

Вот эта статья:

«Анатолий Павлович Шапиро остался в истории второй мировой войны как освободитель Освенцима. Именно его штурмовой батальон первым вошел в лагерь.

Вот как это было по воспоминаниям комбата: «По мере продвижения наших войск к Освенциму, немцы стали лихорадочно укреплять дальние и ближние рубежи и подступы к лагерю, желая выиграть время и замести следы невиданных в истории человечества преступлений. Нашему штурмовому батальону была поставлена задача к исходу дня 24 января 1945 года овладеть сильно укрепленной польской деревней Моновицы, расположенной недалеко от Освенцима.

Все подступы к деревне были заминированы. Из верхних этажей костелов, а их в этой деревне было два, вся полоса нашего наступления простреливалась пулеметным огнем. Голову нельзя было поднять. Но, несмотря на это, 24 января мы деревню от врага очистили. За деревней был небольшой лес. Фашисты пытались там закрепиться, но в течение 25 и 26 января мы их и оттуда выбили. А 27 января с боем вошли в город Освенцим и ворвались в лагерь.

К этому времени гитлеровцы оттуда бежали, но замести все следы своих преступлений им не удалось, так как действия наших войск были стремительны и хорошо организованы».

Потеряв в этих боях половину своих солдат и подойдя к заминированным воротам лагеря, так что три часа ушло на их разминирование, этот 32-х летний украинский еврей оказался первым, кому довелось открыть те страшные ворота. И вот что он увидел: «Лагерь представлял собой целый город из сотен длинных бараков и двухэтажных блоков. В этой фабрике смерти мы увидели горы тюков с волосами, много трупов, живых, еле двигающихся узников-скелетов, руины четырех взорванных крематориев и газовых камер, горы пепла. Стоял трупный запах».

Все это было так ужасно, что бойцы говорили комбату: «Товарищ майор, мы не можем это видеть». Но видеть приходилось. Шапиро получил приказ позаботиться о трех тысячах выживших узниках.

После Польши были бои за освобождение Чехословакии. Войну майор Шапиро закончил в Праге. А начал в октябре 1941 года командиром взвода морской стрелковой бригады. В бригаде воевали моряки с погибших военных кораблей. Вскоре его назначили командиром батальона. Он воевал на Северном Кавказе, участвовал в тяжелых оборонительных боях на Кубани, освобождал Туапсе и Ростов-на-Дону, форсировал Днепр, сражался на Курской дуге.

После демобилизации майор Шапиро вернулся к своей довоенной инженерной профессии. Работал на заводах Запорожья, на строительстве Куйбышевской ГЭС, в Сибири и Калининграде. А доживать жизнь пришлось в Нью-Йорке, куда он уехал в 1992 году вслед за детьми. Здесь комбат Шапиро принимал активное участие в работе ветеранских организаций, встречался с молодежью, узниками гетто и нацистских концлагерей, публиковал статьи и книги о войне.

В 2005 году, когда отмечалось 60-тилетие освобождения Освенцима, польское правительство наградило Шапиро Орденом офицерской чести. А в октябре того же года Анатолия Шапиро не стало. Последняя награда - звание Героя Украины - присуждена была ему посмертно. Президент Украины Ющенко, чей отец был узником Освенцима, вручил Золотую звезду внучке комбата».

Вот как далеко завели меня воспоминания о рядовом милиционере теплохода «Украина» Константине Вахтанговиче Рухадзе...

Парикмахер Лящ

Когда пишут о море и моряках, речь обычно идет о капитанах, штурманах или о просоленных океанскими ветрами бывалых матросах.

Вспоминая сегодня свои плавания, в которых прошла моя жизнь, я хочу рассказать о человеке, чья профессия не связана с морем. Но без людей этой профессии не обходится ни одно пассажирское судно.

Мой рассказ о парикмахере. Плавал я с ним на пассажирском теплоходе «Украина» по Крымско-Кавказской линии. Фамилия его была Лящ. И обращались к нему не по имени-отчеству, а просто - Лящ.

Рабочий день на судне начинался с восьми часов утра. В это время открывал свою парикмахерскую и он. Все там было как в обычной парикмахерской - широкое зеркало, стол с разложенными на а А�ем парикмахерскими принадлежностями, кресло с никелированной педалью, чтобы его сиденье можно было поднимать и опускать, журнальный столик с газетами и журналами для ожидающих своей очереди клиентов. Был даже вазон с фикусом, привязанный к трубе парового отопления, чтобы его не сорвало во время качки. Все как в нормальной парикмахерской. Только в иллюминаторе синело море...

Когда я с ним познакомился, лет ему было за шестьдесят. Невысокого роста, хромой, лысоватый, в неизменном белом халате, он, как жонглер, так ловко работал ножницами и гребенкой, что, казалось, они летали у него в руках.

И кто бы ни сел к нему стричься или бриться, он заводил неспешный разговор: откуда клиент, куда едет, кто по профессии.

В конце рабочего дня, закрыв парикмахерскую, Лящ, прихрамывая, шел на корму, где собирались обычно после работы моряки, и, закурив, мог рассказать, как только что стриг известного писателя или солиста Большого театра.

В его «послужном списке» были ехавшие в разное время на «Украине» такие знаменитости, как Леонид Утесов, Аркадий Райкин, чемпион СССР по шахматам Ефим Геллер или прославленный партизанский командир, Герой Советского Союза Сидор Ковпак.

В работе моряков его восхищало все. И как капитан, «не заблудившись в море», приводит теплоход по расписанию из порта в порт. И как в пропахшем соляром, содрогающемся от грохота дизелей машинном отделении несут вахты механики и мотористы. И как на стоянках в портах матросы, стоя на подвесках, подкрашивают борта «Украины», отчего теплоход всегда имел свежий и нарядный вид.

Лящ укачивался, и, когда штормило, закрывал парикмахерскую на «технический перерыв». Но в хорошую погоду по вечерам долго стоял на корме, любуясь бегущей за теплоходом лунной дорожкой...

Как-то в рейс пошел с нами корреспондент газеты «Моряк» Иван Мокряк, чтобы написать несколько статей о передовых людях судна. Побеседовав со штурманами и матросами, фамилии которых дал ему капитан, он зашел ко мне как руководителю машинной команды расспросить о механиках и мотористах.

В разговоре со мной вдруг задумчиво сказан:

- О ком надо писать, так это о вашем парикмахере.

- О парикмахере? - удивился я. - А что он такого совершил? Стрижет, бреет...

- Да. Стрижет, бреет. Но во время оккупации спас еврейского мальчика. Я сосед вашего парикмахера по дому. Мне много рассказывала о нем соседка, которая жила в нашем доме и во время войны. Я написал о нем статью. Но ни одна газета не хочет публиковать этот материал. Вы же знаете, как у нас относятся к «еврейской теме». А о матросе, который не опаздывает на вахту, я должен писать как о герое!

Мокряк засиделся у меня до вечера, и вот что я узнал.

Лящ работал парикмахером и до войны. На работе был человеком уважаемым. У него всегда было много клиентов. Но когда возвращался домой, сын соседей по коммунальной квартире Алик устраивал ему «черную жизнь».

Этот рыжий вихрастый мальчишка, зная время, когда Лящ возвращался с работы, тушил в коридоре свет, ставил на пути парикмахера табуретку и прятался за стоявший в коридоре шкаф. Если Лящ спотыкался о табуретку и падал, Алик выскакивал из своего укрытия и с дьявольским хохотом начинал носиться по квартире.

Отец Алика, инженер Бронфман, наказывал сына за такие проделки. Но после наказаний Алик становился еще невыносимей.

Жил Лящ одиноко. Возвращаясь с работы, сам готовил еду. Но стоило ему прийти на коммунальную кухню, разжечь примус, поставить на него кастрюлю и отлучиться на минуту в комнату, как на кухне, словно рыжий чертик, появлялся Алик. Он мог насыпать в кастрюлю парикмахера горсть соли или просто снять кастрюлю с примуса и спрятать за шкаф.

Отец хлестал сына ремнем. Алик так кричал, что на его крик сбегалась вся густонаселенная коммунальная квартира. Но первым заступался за Алика Лящ, упрашивая разгневанного отца не бить сына:

- Он же еще ребенок, перерастет!

В разгар сталинских репрессий отца и мать Алика арестовали. Они оказались «врагами народа». Алика забрала к себе какая-то родственница, и наконец Лящ мог свободно вздохнуть.

Но - началась война...

Когда бомбежки Одессы усилились, в квартире неожиданно появился Алик. Родственницу, у которой он жил, мобилизовали на рытье окопов. А в ее дом попала бомба. Алика спасло то, что его не было дома. Воздушная тревога застала его в городе, где он успел спрятаться в ближайшем бомбоубежище.

Как ни странно, но Лящ обрадовался появлению своего мучителя. Их шумная коммунальная квартира опустела. Мужчин забрали на фронт, женщины с детьми эвакуировались, и Лящ, человек общительный, страдал оттого, что не с кем было перемолвиться словом.

Да и Алик стал другим. Неожиданное сиротство, война, бомбардировки родного города, голодная, полная опасностей жизнь изменила его отношение к соседу. Тем более, что Лящ, не помня зла, взял мальчика под свою опеку.

Когда в город вошли фашистские войска и над евреями нависла смертельная опасность, Лящ дал себе слово спасти мальчика. Даже страшные слова в развешенных по городу зловещих приказах: «За укрывательство евреев - расстрел!» не остановили его.

В их квартире был чулан. В этом чулане Лящ сделал тайник. Во дворе знали, что Алик вернулся. И кто-то из соседей написал на парикмахера донос.

В квартиру с обыском нагрянули румынские жандармы. Алика не нашли. Но его спасителя забрали с собой. Несколько дней Лящ провел в подвале жандармерии. Били. Но мальчика не выдал.

Так и жили они в оккупации. Алик в тайнике, Лящ в соседней комнате.

Лящу повезло. Его взял на работу приятель, открывший на Садовой улице «Салон красоты для господ румынских и немецких офицеров». В этом салоне Лящ и проработал парикмахером до дня освобождения города от оккупантов.

Но с возвращением в Одессу Советской власти Лящ был арестован. На него поступил донос соседа по двору: «сотрудничество с оккупантами».

И если бы не Алик, парикмахер, как и многие другие одесситы, обвиненные в сотрудничестве с оккупантами, был бы сослан на Колыму.

Рыжим вихрем Алик ворвался в кабинет следователя и, захлебываясь словами, рассказал, как прятал его Лящ. Он попросил следователя прийти к ним в квартиру и посмотреть тайник. Он умолял, плакал, писал прошения.

И - Лящ был освобожден.

Алику он заменил отца. Благодаря его помощи Алик благополучно закончил школу, после чего Политехнический институт.

А потом - уехал в Израиль.

Поселившись в Хайфе, он писал, что подтвердил свой диплом и устроился на работу в солидную фирму.

Алик не забыл своего спасителя. Присылал посылки, деньги, из-за чего Лящ не раз вызывался в КГБ.

Работал Лящ в парикмахерской при гостинице «Спартак» на Дерибасовской. Однажды у него стригся какой-то пароходский начальник. Работа парикмахера так понравилась этому товарищу, что он предложил Лящу перевестись в пароходство, работать на пассажирских судах.

С помощью этого начальника Лящ оформился в пароходство. Но за переписку с гражданином Израиля, Аликом Бронфманом, КГБ визу ему не дал. И Лящ работал на «Украине», в каботаже...

Вот какие подробности из жизни нашего парикмахера я узнал от корреспондента газеты «Моряк».

Но когда по выходу в очередной рейс я завел с Лящом разговор об Алике, он, удивившись, что я знаю эту историю, вдруг засмеялся и махнул рукой:

- Ой, только не делайте с меня героя! Сядьте лучше в кресло, я вас подстригу.

Вот таким был парикмахер теплохода «Украина» Лящ!

Прачка

Как и на каждом пассажирском судне, на «Украине» была прачечная. Стиральные машины были в то время ненадежны, часто выходили из строя, и бельё, в основном, стирали вручную.

В клубах пара, в гулком гомоне голосов мелькали в прачечной полуголые тела работавших женщин, и поэтому прачечная была похожа на женскую баню.

Командовала прачками Нина Петровна Гудкова. Эту строгую, редко улыбавшуюся женщину на судне называли «боцманом». Она и впрямь, как боцман, не давала своим подчиненным спуску и за малейшую провинность лишала премии.

Даже когда молоденькие прачки бежали по вечерам на кормовую веранду, где для пассажиров устраивались танцы, она и там не давала им покоя. В разгар вечера, когда под веселые звуки судового оркестра, казалось, в небе пляшет даже луна, Нина Петровна могла схватить свою подчиненную за руку и приказать: «Все! Хватит! Скажи остальным - спать. Утром головы не можете поднять!».

Могла отругать и любого члена экипажа - будь то вахтенный у трапа, который, увлекшись разговором с хорошенькой пассажиркой, оставил без внимания трап, или старший помощник капитана, выписавший для прачечной меньше стирального порошка, чем того требовала Гудкова.

Накричала однажды и на меня. У нас вышел из строя паровой котел. Потекло несколько водогрейных трубок. Чтобы их заглушить, 4-й механик Онищенко, облачившись в мокрую брезентовую робу и густо смазав техническим вазелином лицо, полез в неостывшую топку, стараясь поскорей устранить неисправность. Работал часа три. И все это время в машинном отделении не умолкал телефон.

Помощник капитана по пассажирской части кричал, что какой-то пассажир не может домыться в душе, директор ресторана возмущался, что посуду приходится мыть холодной водой, и даже капитан, понимающий ситуацию, попросил ускорить ремонт, так как к нему пришла делегация пассажиров, угрожая написать в пароходство коллективную жалобу.

Но всех превзошла Гудкова. Спустившись в котельное отделение и в тусклом свете закопченных ламп разглядев меня, стала кричать, что из-за нас, маслопупых, остановилась прачечная, и она не может обеспечить пассажирские каюты свежим бельем!

В это время из котла вылез черный от сажи Онищенко. Увидев Гудкову, воскликнул:

- О, и прачка здесь!

В ответ она погрозила ему кулаком и полезла наверх по загремевшему под ее грузным телом железному трапу...

В те дни, о которых я пишу, в одесском издательстве «Маяк» готовилась к печати моя первая книга. Это были очерки о моих товарищах-моряках, об их нелегком труде. Эти очерки печатались в газетах «Моряк», «Водный транспорт», и когда их набралось больше десятка, я принес их в издательство. Пролежали они там больше года. Где-то согласовывались, рецензировались, проходили цензуру. И вдруг я получил письмо: придти в издательство для подписания договора. Это было событие! Я - судовой механик, непрофессиональный журналист и - книга!

Мучило тогда лишь то, что мальчиком пережив фашистскую оккупацию Одессы, ужасы гетто и концлагеря, написав об этом увесистую рукопись, я не мог нигде ее опубликовать. Когда я показал ее в издательстве, редактор, нервно закурив, сказал:

- Эта тема не пройдет.

Накануне выхода моей книги о моряках редактор снова пригласил меня:

- Ваши очерки скоро пойдут в набор. Но хотелось бы среди ваших героев увидеть женщину. Ведь они работают в море, правда? А о них не пишут. Такой очерк украсит книгу. Подумайте и напишите.

Вернувшись на судно, я стал думать: о ком написать? В 1949 году, плавая мотористом на теплоходе «Львов», я познакомился с женщиной-штурманом Ниной Тимофеевной Угловой. Но где ее искать? Писать об официантках или каютных номерных «Украины»? Но все это молоденькие девушки, только пришедшие на теплоход из училища, готовившего для судов Черноморсол�